Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Пока Хуан-Пабло, который всегда выбирал неверный путь в жизни и нередко блуждал по кривым дорожкам, его младший братишка прилежно учился в университете, готовясь стать фармацевтом. Многие почтенные сеньоры, чьих имен мы здесь не назовем, но весьма любящие давать советы всем остальным, хотя не способны при этом справиться со своими собственными неприятностями, пророчили молодому Рубину блестящее будущее. Более других в этом отличился один старый друг покойного Николаса Рубина и всей его семьи (скажем по секрету, что это был фармацевт Саманьего, хозяин аптекарской лавки на улице Аве-Мария), который обещал взять под свое покровительство юного Максимилиано и со временем вывести его в люди.Максимилиано начал учиться в 1869 году, и его брат с тетушкой оценили все преимущества профессии фармацевта, а в особенности весьма неплохой заработок, которые она давала, поскольку лекарства стоили дорого, а ингредиенты, из которых они состояли, были более чем дешевы. Родниковая вода, печная зола, глина - все это не стоило ни гроша. Бедный мальчик, он был слишком послушным и всегда со всем соглашался. Кто-то, возможно, посчитает это достоинством; однако подобные достоинства оказываются вовсе не на пользу, если человек хочет сделать карьеру или добиться успеха на каком-либо другом поприще; он не обладал ни силой характера, ни жаждой знаний. Ко всему прочему, он был настолько слаб здоровьем, что большую часть года проводил в постели, и все его познания оказались бессильны перед частыми простудами, от которых самым действенным средством продолжали оставаться горчичники и компрессы.Подобно тому, как охотник использует ловчего сокола для охоты на дичь, он использовал свою убогий ум для охоты за мыслями. Но беда в том, что этот его сокол слишком часто улетал неведомо куда, оставляя его в одиночестве, тоскливо глядящим ему вслед с бессильно открытым ртом. Его первые шаги на стезе фармацевта давались ему с неимоверным трудом. Леность и слабость заставляли его по утрам оставаться в постели намного дольше положенного, и для бедной доньи Лупе было сущим наказанием вытащить его из-под одеяла. Сама она вставала очень рано, а для того, чтобы разбудить этого соню, ей приходилось колотить молотком в медный таз у него над головой, но очень скоро этот действенный поначалу способ уже не помогал. Чего только не предпринимала донья Лупе! Она щекотала ему пятки, стаскивала с него одеяло, следя при этом, чтобы он снова не простудился, и даже бросала на него своего кота. Морфей был скорее постоянным обитателем, нежели гостем этого слабого тела, которое нуждалось в постоянном отдыхе, так что будить этого студента стало ежедневной обязанностью и тяжкой повинностью доньи Лупе.А впрочем, надо сказать, что этот молодой человек прилежно учился и старался добросовестно выполнять все задания, но вся беда в том, что его способности были явно недостаточны. Донья Лупе, как могла, помогала ему готовиться к занятиям,приводила его в чувство, когда он терял сознание от усталости, а когда видела, как дрожит от страха ее несчастный племянник при мысли о близких экзаменах, надевала свою мантилью и отправлялась беседовать с профессорами. Благодаря этим беседам ее мальчик все же сдавал экзамены, хоть и получал за них довольно неважные оценки.Он исправно посещал занятия, если не лежал в постели с очередной простудой, и прилежно записывал каждое слово преподавателя. Он являлся в аудиторию, сгибаясь под тяжестью набитой тетрадями сумки, и прилежно строчил, боясь упустить хоть словечко из речи профессора.Он был плохо сложен, мал ростом и выглядел таким слабым, что, казалось, его вот-вот сдует ветром. У него была сплюснутая от рождения голова, покрытая жидкими и слабыми волосами.. Когда они с братом Николасом стояли рядом, со стороны вполне могло показаться, что старший брат забрал у младшего почти все волосы. Как мы уже говорили, именно Николасу досталась большая часть волос, выделенных Создателем на эту семью, так что голове бедного Максимилиано предстояло облысеть, самое позднее, годам к тридцати. Его тонкая сухая кожа, нежная и прозрачная в детстве, теперь напоминала увядшую морщинистую кожу рано состарившихся женщин. К тому же у него был приплюснутый, совершенно бесформенный нос, словно размазанный по лицу, как если бы его со всей силы приложили об стенку. Этот нос не только крайне его уродовал, но и не давал нормально дышать, будучи постоянно заложенным, из-за чего ему приходилось постоянно держать открытым рот.Его выпирающие неровные зубы торчали в разные стороны, как им хотелось. Ему еще повезло, что они, по крайней мере, были здоровыми, потому как, если бы ко всем прочим несчастьям Создатель наградил бы его еще и зубной болью, то, несомненно, оглох бы от криков и проклятий этого бедняги, которые настигли бы его даже на небесах. Ко всему прочему, он еще и страдал хроническим насморком, а потому без конца сморкался и шмыгал носом. Набравшись кое-каких знаний в своей будущей профессии, он поверил в чудодейственность бромистого калия и все время ходил с трубкой во рту, вдыхая пары йода, целебных смол и черт знает чего еще.Что ни говори, а сам Рубин не питал никаких иллюзий относительно своего будущего на стезе фармацевта. Первый юношеский интерес к медицине очень скоро угас: слишком он был слаб здоровьем и слишком туго соображал, чтобы добиться хоть сколь-нибудь значительных успехов. Через два или три года стало понятно, что легче устрицу научить разговаривать, а слепого от рождения – определять положение звезд на небе, чем обучить этого молодого человека хотя бы азам аптекарского ремесла. Когда донья Лупе жила в Саламанке, ее квартира находилась в том самом районе, который называется Пахаритос, и Максимилиано из окна своей комнаты на третьем этаже часто видел учеников Военной Школы, которая помещалась в старинном здании на улице Серрано, и не было у него более жгучего желания, чем оказаться среди этих ребят, и более сладостной мечты, чем надеть форменный голубой френч и такие же брюки, кивер, доломан с вышитыми на воротнике дубовыми листьями, а главное – шпагу! Максимилиано видел себя во сне в мундире, в эполетах, усах и при шпаге. что у него выросли густые пышные волосы, а безобразная нашлепка превратилась в красивый и правильный нос, и весь он стал таким красивым и мужественным, что хоть Марса с него пиши! О, жестокая судьба! Дай она ему чуть более крепкое здоровье, чтобы он мог добиться успехов в военной карьере, с каким бы рвением он учился! С какой охотой он бы взялся за книги, если бы у него обнаружился хоть какой-нибудь талант, который осветил бы его изнутри, как загораются алым светом тлеющие в очаге угли.Субботними вечерами, когда ученики Военной школы вышагивали по улице, упражняясь с ружьями, которые вскидывали к плечу, Максимилиано шел следом за ними, любуясь их манипуляциями, а потом шел домой, очарованный этим волшебным зрелищем, которое потом стояло у него перед глазами до самого понедельника. Тогда ему приходилось тащиться в свою собственную обрыдлую школу, где во время скучных уроков он мог спокойно погружаться в свои грезы, предаваться своим фантазиям и вдохновляться неосуществимыми мечтами. В конце концов он довел себя до полной потери чувства реальности; ученики Военной школы стали казаться ему по меньшей мере небожителями; он смотрел на них сквозь розовые очки, как если бы мы смотрели на реальный пейзаж сквозь цветные стекла витражей.Студенты Ботанического класса имели обыкновение развлекаться, награждая друг друга прозвищами в духе классификации Линнея. Так, например, некий Анаклето, стремившийся выглядеть утноченным грандом, был назван Анаклетус Галантисимус; а студент по фамилии Энсинас, отличавшийся очень малым ростом, получил прозвище Керкус Гигантус. Некий Ольмедо, отпетый гуляка и ловелас, был назван Ульмус Сильвестрис. Нарсисо Пуэрта был некрасив, неряшлив и зловонен, за что был награжден кличкой Псевдонарциссус Ароматус. Еще одного студента, который был настолько беден, что от всей души радовался должности мальчика на побегушках, которую сумел получить, товарищи окрестили Христофорусом Клеркиусом. И, наконец, Максимилиано Рубин, будучи одновременно некрасивым, малорослым и весьма неловким, все годы своей учебы оставался Рубиниусом Вульгарисом.Накануне 1874 года Максимилиано было двадцать пять лет, однако выглядел он не более, чем на двадцать. Усы у него так и не выросли, зато по всему лицу красовались крупные прыщи. В двадцать три года он переболел нервной лихорадкой, которая едва не стоила ему жизни; зато после того, как лихорадка покинула его, он стал выглядеть чуть более окрепшим; дыхание его теперь было не таким затрудненным, и насморк уже не так мучил, и даже кривые зубы выглядели уже не столь безобразно. Теперь ему больше не требовалось без конца дышать йодом и смолами, и лишь мигрень и головокружение по-прежнему оставалась его верными спутниками, навещая его время от времени. Хуан-Пабло в то время служил в Королевской гвардии, поэтому донья Лупе не настаивала, чтобы Максимилиано устраивался куда-то на службу, учитывая слабое здоровье племянника, а также его врожденную застенчивость и пассивность, что, несомненно, было следствием его физической немощи.Помимо этой свободы, тетушка регулярно давала ему на карманные расходы некоторую сумму денег, прекрасно зная, что большая их часть не будет потрачена на всевозможные пустяки, поскольку ее мальчик по натуре был весьма бережлив. У него была глиняная копилка, в которую он прилежно складывал серебряные монеты, среди которых, впрочем, иногда попадались и золотые, которые давали ему братья, когда наведывались в Мадрид. В одежде он был весьма нетребователен и готов был носить дешевые костюмы, давно вышедшие из моды, о которых заботился, словно о родных детях. Благодаря врожденной опрятности, он казался не таким безобразным, каким был на самом деле. У него был добротный плащ с цветным подбоем. По вечерам, закутавшись в этот плащ, он садился на трамвай и катался по городу часов до одиннадцати, самое позднее – до двенадцати. К этому времени донья Лупе переселилась в Чамбери, найдя более дешевый дом, и Максимилиано был теперь лишен удовольствия любоваться учениками Военной школы, представляя себя одним из них. С годами он стал менее робким, но со стороны выглядел еще более застенчивым, чем прежде. Ему казалось, что все над ним смеются, считая его ничтожным и жалким. Сказать по правде, он сильно преувеличивал свою неполноценность, но при этом довел себя до такого отчаяния, что начал сторониться любого общества. Если ему приходилось по просьбе тетушки зайти к кому-то из ее знакомых, эта мысль внушала ему такой ужас, что он долго слонялся по улице вокруг того злополучного дома, прежде чем решался постучать. Он боялся войти, представляя, с какой враждебностью посмотрят на него хозяева, и долго думал, что же им скажет. Иногда он так и не находил нужных слов. Некоторые люди вгоняли его в такой трепет, что, встречая их в городе, он в панике бросался на другую сторону улицы. Причем, эти люди вовсе не были какими-то злодеями; напротив, это были друзья его отца, доньи Лупе или Хуана-Пабло. Когда он выбирался с друзьями в кофейню, он чувствовал себя более или менее уверенно, но лишь в том случае, если друзей было не больше двух или трех. В этом случае у него легко распускался язык и он мог поддержать беседу на любую тему. Однако, если собиралась компания из шести или восьми человек, он тут же терялся и замолкал, не смея высказать свое мнение даже по самому пустяковому вопросу. Если же ему все-таки приходилось его высказывать - потому ли, что окружающим хотелось знать. что он думает по тому или иному поводу, либо потому, что кто-то из компании его о чем-то спрашивал - без всякого злого умысла - мой бедняга начинал краснеть и заикаться. Поэтому, если погода была не слишком холодная, он предпочитал бродить по улицам, закутавшись в плац, разглядывая витрины и прохожих, останавливаясь на перекрестках, чтобы послушать слепых певцов, и заглядывая в окна кофеен. Так он мог бродить без устали часа два и более, воодушевленный увиденным и услышанным, и его мозг все более воспалялся, и молодому человеку казалось, что за ближайшим поворотом его ждут удивительные приключения, гораздо более интересные, чем его реальная, но унылая жизнь. Улица с ее многоцветьем и суетой давала такой простор его воображению, что в конце концов его фантазии достигли таких высот, что стали всерьез угрожать его душевному здоровью. Поначалу он совершенно не обращал внимания на проходящих мимо женщин, но понемногу начал выделять красавиц из общей массы прохожих, и даже иногда шел следом за какой-либо из них, охваченный жаждой приключений, - до тех пор, пока не встречал другую, еще более красивую, и тоже начинал ее преследовать. Вскоре он так навострился, что даже стал отличать женщин различных типов; в частности, научился отличать порядочных женщин от непорядочных. Его друг Ульмус Сильвестрис, который иногда сопровождал его в этих прогулках, помог ему преодолеть его природную застенчивость, и с его помощью Максимилиано смог познакомиться с некоторыми из этих женщин, которых он неоднократно встречал на улице, и которые казались ему очень красивыми. Но эти порочные красавицы по-прежнему не трогали его сердца; более того, даже те, что поначалу произвели на него хорошее впечатление, позднее его разочаровали и оттолкнули, и он, встречая их на улице, бросался прочь.По правде сказать, ему гораздо больше нравилось бродить в одиночестве, нежели в компании Ольмедо, который мешал ему спокойно мечтать и грезить, мешая грезы с реальностью, и беспрепятственно витать в облаках и парить среди самых невероятных фантазий. Бродить и мечтать, мечтать и бродить, меря шагами улицы, и чтобы в душе его при этом играла музыка, рожденная звуками шагов - вот в чем было для него настоящее счастье! И когда он встречал красивых женщин, проходивших мимо стайками, парами или в одиночку, в косынках или мантильях, ему доставляло удовольствие внушать самому себе, что они - честные девушки, и все так же следовал за ними, чтобы проследить, куда они пойдут. "Она - честная! - говорил он себе, глядя вслед той или иной красавице. - Я хочу, чтобы она была честной!" Таковы были его мечты. Но они так и оставались мечтами, у него даже мыслей не было всерьез знакомиться с этими девицами. Когда он мечтал о честных девушках, все его тело охватывала сладкая дрожь. Однако, если, вернувшись домой, он заставал там дочь Торквемады Руфиниту или сеньору Саманьего с ее дочерью Олимпией, он в панике прятался на кухне, лишь бы только не выходить к гостям.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118118

Переводчики: passiflora