Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Таким образом, этот мизантроп живя скорее с внутренним представленном себе мире, чем внешнем. Он, который до этого был, как моллюск, начал было жить, как поэт. Он проживал две жизни - земную и в мечтах. И вторая его жизнь была такая блестящая и такая благородная, что, когда падал от неё в земную, то был весь опустошен и разбит. У Максимилиано были моменты, в которые он приходил к убеждению, что он был другой, и это всегда было по ночам и в блуждающем одиночестве своих прогулок. В мечтах он был армейский офицер и становился на четверть выше, с ястребиным носом, с очень сильными мышцами и голова... голова, которая никогда не болела; или же был богатый и очень вежливый мужчина, который очень привлекателен, никогда не смущается, способный бросить цветок наиболее красивой женщине, и что в обществе женщин, он как рыба в воде. Итак, как я сказал, его мозг так нагревался, что начинал в себя верить. И если это продолжение, было бы так безумно, как каждый из тех, которые находятся в Леганес. Он имел счастье, но это проходит, как проходит мигрень, но галлюцинация снова возвращается в свою власть во время сна, и вот та же чушь и интриги, одни в целом очень нежные, очень изысканные приключения, жертвы, героизм и другие возвышенные состояния души. После пробуждения, реальность, смешивается с ложью, образы из сна и всё, что в его голове было как в тумане. То, что было правдой, и то, чего не было, вспыхивало в неясной, голова. Обман оставался некоторое время, и Максимилиано пытался его удержать, и закрывал снова глаза и манил образы, которые рассыпались.
„Действительно, - говорил он себе - почему одна вещь должна быть более реальной, чем другой? Почему бы не сон ежедневное, а в реальной жизни - ночное? Это вопрос названия и почему мы не можем говорить “спать" на то, что мы называем „я просыпаюсь“, и „лечь в постель“ на „вставать“... Почему бы не сказать мне сейчас, пока я одеваюсь: „Максимилиано, теперь ложись спать. Вы будете тратить время на плохую ночь с кошмарами, или час животными фармацевтики?...“"

Этот Ульмус Сильвестрис был очень славным парнишкой – добрым, веселым и смышленым. Из всех приятелей Рубиниуса Вульгариса Ульмус любил его больше всех , и Максимилиано платил ему такой же нежностью, к которой добавлялась немалая доля уважения. Правда, образ жизни, который вел Ольмедо, трудно было назвать добродетельым, ибо каждый месяц он посещал публичный дом, просиживал целыми вечерами в разных злачных местах и совершал множество других студенческих глупостей с таким старанием, как если бы они входили в обязательную учебную программу. В последнее время он сожительствовал с одной легкомысленной особой по имени Фелисиана, женщиной очаровательной и весьма искушенной в любовных делах. Эти отношения были для него весьма значимы - в том смысле, что на связь с подобной женщиной он смотрел как на своего рода диплом, который необходимо было получить, чтобы заслужить звание истинно взрослого мужчины. Он щедро расплачивался с ней тем немногим, что мог предложить; она же, со своей стороны, делала все, чтобы удержать его рядом с собой навсегда. Он же со всей серьезностью окунулся в эту веселую жизньи, когда у него были деньги, приглашал своих друзей в ее гостиницу отведать бакалао (блюдо из трески), а на деле - чтобы дать им возможность почувствовать себя взрослыми мужчинами и вдохнуть воздух свободы; все они старались держаться с истинно парижской беспечностью, с которой были знакомы лишь по романам Поля де Кока, случайно попавшим к ним в руки, а потому их "парижские" манеры на деле оказывались лишь дурной и неуклюжей копией.
Фелисиана была из Валенсии и превосходно готовила паэлью, но при этом из кожи лезла, чтобы и меню, и сервировка ее стола выглядели истинно парижскими. .; .

Максимилиано никогда не принимал участия в попойках и оргиях своего друга, хотя тот постоянно пытался его зазывать. Но при этом он при каждой встрече справолялся о здоровье Фелисианы, как если бы та была настоящей достойной сеньорой, а Ольмедо отвечал ему столь же серьезно:
-Меня тоже беспокоит столь деликатный вопрос. Сегодня я даже попросил Орфилу, чтобы навестил ее на дому.
Этот Орфила был студентиком со последнего курса Медицинского факультета, который уже воображал себя настоящим доктором, и никогда не отказывал в медицинской помощи своим друзьям, а также их подругам.

Однажды, после занятий, Ольмедо сказал Рубину:
-Загляни сегодня к Фелисиане, если хочешь увидеть настоящую красавицу... Она там. Это подруга Фелисианы, она здесь проездом и на несколько дней остановилась в нашей гостинице.

-Она честная девушка? Невинная? - спросил Рубин с такой затаенной тревогой в голосе, что любому стало бы понятно, насколько важна для него ее невинность.

-Как же, честная, держи карман шире! - расхохотался его непутевый приятель. - Ты что, в самом деле веришь, будто подобная особа может быть.... может оказаться невинной девушкой?

Последние слова он произнес с величайшим апломбом, да еще при этом лихо сдвинул шляпу набок, словно давая понять этим жестом, что нисколько не сомневается в безнадежной испорченности как той неизвестной особы, так и всего человечества. Как глубокий и тонкий знаток нашего общества и его пороков, он со всей убежденностью заявлял, что честных женщин теперь вообще больше нет. На самом же деле цинизм Ольмедо скорее говорил о его инфантильности, о том, что он задержался в подростковом возрасте, чем-то напоминающем период роста зубов у младенцев. В этот период жизни молодой человек должен пройти через множество распутных баб, прежде чем из него сформируется зрелая личность со своим мировоззрением и взглядом на жизнь.

-Откуда ты знаешь, что она... не честная? - воскликнул Максимилиано, которому очень хотелось, чтобы все красивые женщины были честными и невинными.

-Ну а какой же она еще может быть? - рассмеялся Ольмедо. - Хороша штучка! Не так давно она приехала в Мадрид с каким-то бородачом... кажется, он торгует оружием. Они приехали на поезде - представляешь, дружище? Я видел ее однажды вечером: не женщина - дурман! Что там парижанки - рядом с ней... Не знаю, правда, что случилось потом. Вроде как тот сеньор вел какую-то нечестную игру, и однажды утром он куда-то слинял, бросив ее одну и задолжав огромную сумму хозяину гостиницы, и еще большую - уж не знаю, кому еще. Короче, оказалось, что долгов у него выше крыши. И ей, бедняжке, пришлось заложить всю свою одежду, и она осталась ни с чем - ну просто в чем мать родила. Фелисиана встретила ее где-то, всю в слезах, и сказала: "Пойдем ко мне домой". И теперь она там! Видимо, сам Христос к ней благоволит, если даже наша Фелисиана дала ей свою одежду. Но ты не сомневайся: она славная девушка. Просто ангел!..

Вечером Максимилиано отправился в гостиницу Фелисианы, занимавшую третий этаж одного из домов на улице Пелайо, и первое, что он там увидел, была она... Возле входа помещалась дверь в маленькую комнату, где жила теперь гостья Фелисианы, и она вышла оттуда в ту самую минуту, когда Максимилиано вошел. Фелисиана встретила его с керосиновой лампой в руке, и в живом свете мерцающего пламени Максимилиано увидел такую красавицу, какой не встречал никогда в жизни. Они посмотрели друг на друга: она на него – как на какую-то редкую букашку, он на нее – как на чудесное видение.

Затем Рубин проследовал в гостиную и, сбросив плащ, опустился в кресло, обитое клеенкой; острые пружины тут же коварно впились в ту самую мягкую часть его тела, которая посмела столь бесцеремонно их придавить. Ольмедо предложил было другу перекинуться с ним в картишки, но, поскольку Максимилиано отказался, стал раскладывать пасьянсы. Фелисиана сначала при свете лампы наклеивала мушки на лицо, а потом вдруг безразлично упала в глубокое кресло, накрывшись узорной шалью.

-Фортуната! - громко окликнула она подругу, которая бродила по всему дому, как будто что-то искала. - Ты что-то потеряла?

-Да, сестрица, мой голубой платок.

-Ты уже уходишь?

-Да, ухожу. Который час?

Рубин был рад возможности оказать услугу столь красивой женщине и, , торжественно достав из кармана часы, произнес:
-Девять часов без семнадцати минут... с половиной.
Никто не смог бы назвать время точнее.

-Вот видишь, - сказала Фелисиана. - Так что можешь не торопиться, у тебя еще достаточно времени до десяти. Тебе нужно выходить без пятнадцати десять - значит, у тебя еще целый час. А насчет своего платочка... Ты знаешь, поищи его на стуле, возле комода.

-Ах, сестрица!.. Только бы этот пес меня не загрыз.

Она повязала голову голубым платком, любуясь на себя в небольшое зеркальце в черной рамке, стоявшее на комоде, а затем ненадолго присела на стул – видимо, перед дорогой. Теперь Максимилиано мог рассмотреть ее лучше. Он не сводил с нее глаз, и от ее красоты у него перехватило дыхание, лишив дара речи. Да и что он мог сказать? О чем он мог с ней говорить? Глядя на эту красавицу, бедный юнец почувствовал, как сердце его пронзила острая боль, а в голове зазвенело множество серебряных колокольчиков.

-Оденься потеплее, - посоветовала Фелисиана своей подруге, а Рубину показалось, что перед ним распахнулось бездонное небо, полное звезд. Он даже смог поддержать разговор, с важным видом заметив:

-Да, вечер нынче прохладный.

-Возьми с собой ключ, - прибавила Фелисиана. - Кстати, сторожа зовут Пако. Если его не будет на месте - загляни в таверну: скорее всего, он там.

Ее подруга молчала, плотно сжав губы. Она казалась расстроенной и подавленной. Максимилиано уставился на нее, как деревенский дурачок на разряженную баронессу. Эти глаза, эти несравненные брови, этот безупречный носик... Он отдал бы все сокровища мира за один ее взгляд - если бы она только взглянула на него иначе, без того брезгливого любопытства, с каким разглядывают редкостных уродцев. "Как жаль, что она не честная девушка, - думал он. - А впрочем, кто знает, возможно, она все-таки честная... То есть, я хочу сказать, что она осталась честной в душе..."

В его голове вертелась мысль о том, что честность бывает разная, вот только эти две разные честности никак не хотели уживаться друг с другом.
Фортуната говорила мало, и все ее разговоры были о самых обыденных вещах; ничего из того, о чем она говорила, не заслуживало того, чтобы войти в историю. Она говорила о том, как холодно на улице, о порванной рукавице, о том, какой тяжелый этот ключ - ну чисто булава Фрага, о том, что на обратном пути нужно зайти в аптеку и купить пастилки от кашля.

Максимилиано по-прежнему молчал, не решаясь открыть рот и выражая свое согласие лишь застенчивой улыбкой, не сводя при этом восхищенных глаз с той, что казалась ему похожей на ангела. Что бы она ни сказала – он слушал с таким интересом, как если бы она высказывала самые гениальные идеи. «Что за ангел! – думал он. – Она не сказала ни одного грубого слова… И каким чистым серебром звенит ее голос! Никогда в жизни я не слышал такого чудесного голоса, звучащего, словно музыка… А как бы дивно он прозвучал, если бы эта женщина сказала: «Я тебя люблю» - искренне, от всего сердца… Эта мысль, едва родившись в его голове, в единый миг перевернула всю его прежнюю жизнь. Его бросило в холодный пот, и отчего-то защипало в носу, как если бы он глотнул изрядную порцию газированной воды.

Между тем Ольмедо, желая привлечь к себе внимания, принялся рассказывать неприличные анекдоты, которые Максимилиано показались весьма пошлыми. Странное дело: ведь раньше он с удовольствием слушал подобные истории и смеялся над ними; но в этот вечер жизнь повернулась к нему иными своими гранями, и теперь ему больше всего хотелось, чтобы его друг замолчал. "Что за бесстыдство - рассказывать подобные вещи в присутствии достойных людей - да-да, именно достойных!" - думал он. Рубину было так стыдно, как если бы эти женщины были чопорными сеньорами или воспитанницами монастырской школы; однако проклятая застенчивость не позволяла ему решительно заткнуть рот Ольмедо.
Фортуната не смеялась над глупыми шутками его приятеля; она казалась скорее безразличной, чем возмущенной. Казалось, она не слышала ничего вокруг, думая о чем-то своем. Какие мысли бродили в ее очаровательной головке? Максимилиано отдал бы все содержимое своей копилки, лишь бы узнать это. Вспомнив о своем сокровище, он нетерпеливо заерзал на своем неудобном стуле, чувствуя, как острые пружины впиваются в его тело.

-Надо же, с каждой минутой все пикантнее и пикантнее! – воскликнул Ольмедо, - Ну прямо тебе страсти на подмостках! Знаешь, почти как в той истории про епископа, который отправился в гости к священнику для душеспасительной беседы и завалился спать в его кровать… Представляете?...

Фортуната собралась уходить. Максимилиано пристроился позади нее, чтобы проследить, в какую сторону она пойдет. В его голове царило смутное убеждение, что существуют какие-то таинственные незримые нити, связывающие двух людей - или, возможно, магнитные поля. Он издалека следовал за женщиной, неотрывно глядя в ее сторону, как будто передавал взглядом своего рода телеграмму, так что она, даже не оглядываясь, непременно должна была почувствовать действие неких флюидов. Фортуната вышла, весьма холодно с ним попрощавшись, а спустя две минуты и сам Максимилино простился с хозяйкой и тоже поспешил к выходу. Но его задержал проклятый Ульмус Сильвестрис, схватив за руку и сжав со всей силой, чтобы от души посмеяться над криками боли, испускаемыми беднягой Рубиниусом Вульгарисом. -Ну и слабак же ты! - воскликнул он, отпустив наконец его руку, которую перед этим сжал с такой силой, что пальцы прилипли друг к другу. - А впрочем, скажи за это спасибо. Как говорится, твоя сила в твоей слабости. Так что не мешало бы тебе учиться получше".

-Ну что, пай-мальчик из хорошей семьи, не хочешь поцеловать меня в носик?

-Не притворяйся дурачком, - ласково ответил Рубин. - Ты же не такой. Даже если ты хочешь таким казаться, у тебя это все равно не получится.

Это больно ударило по самолюбию Олмедо, больше, чем если бы его друг обсыпал его оскорблениями, потому что это было бы легче, он бы все стерпел, кроме случаев, когда вы окончательно теряете волосы, которые были даны. Так плохо он воспринял снисходительность Рубина, который вышел вслед за ним к двери, сказав между тем глупость:
- Но что ты лицемер... черт возьми! Этих фантазёров, в лучшем случае, избивают.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118121

Переводчики: passiflora, Allaall