Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

-Вы пойдете сегодня вечером к донье Сильвии? - спросил у нее Рубин.

-Думаю, что пойду, - ответила она. - Конечно, если ты проводишь меня туда и придешь за мной ровно в одиннадцать.

Это совсем не устраивало Максимилиано, поскольку при таком раскладе у него оставалось совсем немного времени; однако он не осмелился возражать.

-А сегодня днем вы никуда не собираетесь? - спросил он, мечтая про себя, чтобы тетушки не было дома хотя бы до обеда, чтобы, пока она будет отсутствовать, спокойно провернуть свое дельце с копилками.

-Быть может, я загляну на минутку к Паке Морехон, - ответила она.

-Я пойду с вами, - заявил племянник. - Тем более, что мне нужно повидаться с Нарсисо, чтобы одолжить у него конспекты.

Донья Лупе проследовала на кухню, где устроила Папитос изрядную головомойку - за то, что она ушла с кухни, оставив без присмотра горящую плиту. Выслушав резкую отповедь о том, кто же она такая, и получив вдобавок шлепка по мягкому месту, девчонка шмыгнула за спину своей хозяйки и принялась корчить рожи и высовывать язык, одновременно почесывая ушибленное место.

-Если ты думаешь, что я ничего не вижу, ты просто дурочка, - сказала донья Лупе, стоя к ней спиной и не зная, сердиться ей или смеяться. По правде сказать, она уже не могла обходиться без этой девчонки: ей просто необходим был кто-то, кого она могла бы воспитывать и учить жизни.

Потом донья Лупе надела свою мантилью, и тетя с племянником вышли из дома. Первая отправилась на улицу де Аранго, где жила ее приятельница, а второй зашел в магазин, чтобы купить новую копилку, и повернул домой. Пришло время довести дело до конца; он уже принял решение и, чем ближе была решающая минута, тем нестерпимей становился лихорадочный зуд. Первым делом он вставил ключ в замочную скважину, чтобы любопытная Папитос не могла за ним подсматривать; потом зажег лампу. Но как бы он смог успокоить собственную совесть, которая неминуемо будет его терзать за столь гнусное преступление? Он сравнил обе копилки, с удовлетворением отметив, что совершенно не отличаются друг от друга ни размером, ни цветом. При всем желании никто не смог бы заметить подмены. Пора было приниматься за дело. Прежде всего нужно было разбить старую копилку, отобрать золотые и серебряные монеты, затем в новую копилку пересыпать мелочь - чуть поболее двух песет медяками, которые он наменял в продуктовой лавке. Но копилку невозможно было разбить без шума. Какое-то время он сидел на стуле возле кровати, держа перед собой обе копилки и ласково поглаживая глиняный бок той, которую собирался принести в жертву. Он рассеянно глядел в пространство, размышляя, что же ему делать. Тусклый свет лампы освещал его столик, покрытый черной клеенкой, на которой лежали его учебники, который донья Лупе сложила аккуратной стопкой, стояли несколько пузырьков с лекарствами, а также несколько номеров газеты "Корреспонденция". Взгляд молодого человека блуждал по тесной комнате, как будто следил за петляющим полетом мухи, следуя от стола к вешалке, на которой висела его одежда - пальто и брюки, воспроизводящие формы его тщедушного тела, и даже пустые брючины казались его собственными худыми ногами. Затем его взгляд проследовал в сторону комода, затем переметнулся на сундук и, наконец, остановился на собственных коротких ногах, все еще обутых в сапоги и готовых к выходу. И вдруг лицо Максимилиано озарила радостная улыбка: он понял, что должен сделать. Воистину говорят: любовь делает глупца умным, а труса - храбрым. Он стянул с себя сапоги и, держа их в руках, направился в сторону кухни, где что-то напевала Папитос.

-Девочка, ты не дашь мне молоток? - спросил он. А то из моего сапога вылез огромный гвоздь и разодрал мне всю ногу, так что теперь из-за него я хромаю.

Папитос схватила молоток и размахнулась, как если бы хотела огреть им по голове молодого сеньора.

-Давай, голубушка, продолжай в том же духе, - усмехнулся в ответ Максимилиано. - Вот увидишь, я все расскажу тетушке. И предупреждаю: если ты еще хоть раз высунешь нос из кухни - получишь подзатыльник.

Папитос принялась зеленый крошить салат, не пререставая при этом гримасничать.

-А вот я вам скажу, я вам честно скажу, - напевала девчонка, - что вы скрытник, каких не видали...

Максимилиано вздрогнул.

-Слушай, козявка, какое тебе вообще дело, чем я занят? - бросил он, не в силах скрыть своего смущения.

-Он закрылся на ключ - ай-оле, ай-оле,
Чтоб не видел никто - ай-оле, ай-оле,
А я видела, видела, видела,
Я глядела в замочную скважину, - распевала девчонка, откровенно издеваясь над ним. - Ай-оле, ай-оле, ай-оле!

-Ну и что ты видела? - спросил Максимилиано.

-Я видела, как вы пишете письмо своей милой.

-Я?... Это ложь! - закричал он. - Пошла вон, подлая шпионка!

С молотком в руке он вернулся в свою комнату и снова закрылся на ключ, заткнув на всякий случай замочную скважину носовым платком.

"Она даже не смотрит в мою сторону... - думал он. - Но вдруг...Всякое на свете бывает..."

Время поджимало: ведь донья Лупе могла вернуться в любую минуту. Затаив дыхание, с тяжело бьющимся сердцем взял он в руки переполненную копилку. Ему было жаль эту безмолвную жертву, и чтобы преодолеть эту жалость, которая могла заставить его передумать, нанес первый сокрушительный удар, заглушая в себе страх и голос совести, зная, что потом пути назад уже не будет. Он схватил копилку и дрожащей рукой ударил ее молотком. Несчастная жертва издала глухой звук. Он увидел, что она треснула, но еще не разбилась. Тогда Максимилиано со всей силой швырнул ее об пол - и почти потеряв сознание, когда услышал оглушительный грохот. Затем он бросил искалеченную копилку на свою кровать. Он пребывал в таком потрясении, как если бы по ошибке разбил вместо полной пустую копилку. Но вскоре он успокоился и сказал себе: "Что я за дурак? Если это мое, то почему я не могу взять его, когда пожелаю?" А перед глазами у него стояли осколки, множество осколков... Несчастная жертва, его давний и верный друг, долго стонала под жестокими ударами, пока, наконец, не развалилась на три или четыре куска. На кровать высыпалось содержимое ее нутра - золото, серебро, медяки. Больше всего было серебра, и золотые дублоны поблескивали среди него, как желтые дынные семечки в белоснежной мякоти. Дрожащими руками убийца друга выбрал все солото и серебро, оставив одни медяки, и ссыпал в карман брюк. Куски разбитой копилки казались ему осколками человеческих костей, а красная глиняная пыль, запорошившая белое покрывало, напомнила о невинно пролитой крови.

Нельзя было терять времени: за дверью послышались шаги. Донья Лупе? Нет, это была не она; но в любом случае, она скоро вернется, и к ее приходу нужно замести все следы. Ох, эти осколки! Куда бы их выбросить? Вот ведь незадача! При одной мысли об этом убийцу старого друга охватила дрожь. Лучше всего, конечно, завернуть эти кровавые останки в какую-нибудь тряпку и потом выбросить на улице, когда пойдет за покупками. Ну а кровь - тьфу, пыль? Он, как мог, вычистил покрывало, отряхнув от глиняного крошева. Потом заметил следы этой красной пыли на манжетах своей рубашки и принялся их тщательно удалять. Молоток тоже необходимо было как следует вытереть. А не попало ли что-нибудь на одежду? Нет, все в порядке: абсолютно ничего нет. Подобно всем преступникам, он был весьма озабочен, не оставил ли каких-либо следов своего преступления. Однако, насколько ему было известно, все эти несчастные всегда забывали о какой-нибудь мелочи, которая в конечном счете их и выдавала.

Теперь, когда дело было сделано, Рубин более всего опасался, что кто-нибудь заметит, что новая копилка отличается от уничтоженной. Действительно ли они были совершенно одинаковыми, или ему это только казалось? Ему очень хотелось так думать, а слишком сильные желания часто заставляют нас совершать ошибки. И теперь, после совершенного им преступления, ему казалось, что он ошибся, и на самом деле эти две копилки отличаются друг от друга. Когда же он ошибался: тогда или теперь? Он был так взволнован, что не мог понять: отличаются копилки или нет? "Эта, новая, - думал он, - как будто потемнее, из более пористой глины, и вот здесь, сбоку, у нее черное пятнышко... Правда, совсем маленькое, невооруженным глазом его и не разглядеть... Ну да поможет нас Бог! А на вес? Кажется, эта весит чуть меньше... Да нет, что я говорю - эта весит больше, гораздо больше... Ах, проклятье!"

Он еще долго стоял, глядя на мерцающую лампу и представляя, как наяву: вот донья Лупе берет в руки фальшивую копилку, пристально ее рассматривает и произносит: "Но эта копилка... даже не знаю... но мне кажется, что это не та копилка...". Глубоко вздохнув, он завернул в носовой платок осколки разбитой копилки и засунул их подальше в ящик комода. Затем поставил новую копилку на прежнее место - то есть, на крышку комода, после чего открыл дверь и вытащил платок из замочной скважины, отнес орудие преступления обратно на кухню и вернулся в комнату, чтобы пересчитать деньги... В конце концов, к чему все эти страхи и тревоги, если копилка и деньги принадлежали ему? Он ни у кого ничего не украл - почему же он чувствует себя вором? Он имел полное право послать свою тетку ко всем чертям, вместо того, чтобы изобретать какие-то увертки. А как было бы хорошо, если бы он мог рассказать донье Лупе свою историю и с полным правом забрать свои сбережения. Но нет, лучше уж помалкивать, сейчас и впредь.

Однако ему не суждено было в этот раз полюбоваться своими сокровищами, поскольку вернулась донья Лупе и сразу проследовала на кухню. Максимилиано не оставалось ничего другого, как сидеть в своей комнате, ожидая, когда его позовут к ужину, и подсчитывая в уме, какую сумму могут составлять монеты такого веса. "Должно быть, прилично, - думал он. - Как-то я бросил туда сразу четыре дублона и примерно столько же - в другой раз. А потом, когда мне пришлось принимать те гадкие лекарства, тетушка дала мне за это два дуро, а потом всякий раз, как я их глотал, она давала мне дуро или полтора. Да еще там были три монеты по пять дуро каждая - значит, всего пятнадцать".

Он чувствовал, как в его душе нарастает лихорадочное возбуждение. Однако, когда его позвали ужинать, и он, войдя в столовую, лицом к лицу встретился с теткой, он отчего-то подумал, что она уже догадалась, что он только что сделал. Во всяком случае, она посмотрела на него таким же взглядом, как в тот далекий день, когда он срезал пуговицы с ее одежды... Или это нечистая совесть заставляла ее дорогого племянничка видеть опасность там, где на самом деле ее не было и в помине?"Мне кажется, - размышлял он, глотая суп, - что на покрывале все-таки остались пятна. Проклятье, я забыл о чем-то еще... о чем-то очень важном... Ах, да, я заметил, что где-то на полу валялись осколки. Да-да, теперь я припоминаю: я совершенно точно слышал, как что-то брякнулщ. Видимо, один из осколков отскочил и ударился о пузырек с иодом. Сейчас он, должно быть, валяется где-то на полу... а моя тетя каждый день там прибирается! Как странно она на меня смотрит! Нет, она точно что-то заподозрила... А что, если по дороге из гостей она заглянула в ту лавку, и лавочник ей сказал, что приходил ее племянник и наменял у него мелочи на целых две песеты?"

Он пристально наблюдал за доньей Лупе, но не обнаружил в ее поведении ничего особенного. Да, она внимательно вглядывалась в его лицо, но для нее это было обычным делом, поскольку она всегда беспокоилась о его здоровье, а лицо племянника для нее было раскрытой книгой, из которой эта добрая женщина почерпнула намного больше сведений о медицине, чем ее племянник - из учебников и лекций почтенных профессоров.

-Мне кажется, ты неважно себя чувствуешь, - сказала она. - Когда я вернулась, мне послышалось, будто ты кашлял... Да ты совсем замерз... Бог мой, не хватало еще, чтобы ты опять простудился, как в прошлом году, когда ты перенес четыре простуды и чуть не протянул ноги. Не забудь на ночь повязать голову платком. И еще тебе не мешало бы начать пить бром. Вот только не надо морщиться: это пойдет тебе на пользу. И в любом случае, я завтра же куплю тебе пастилки от кашля.

Молодой человек облегченно вздохнул, поняв, что подозрительность тетушки объяснялась всего лишь обычным беспокойством о его здоровье. Поужинав, все разошлись по своим комнатам. Преступник закутался в плащ и удалился к себе, где зажег лампу и принялся шарить по комнате, чтобы найти и уничтожить последние следы своего преступления. Монеты в кармане брюк укоряюще звенели. Чтобы этот звон не выдал его, Максимилиано засунул в карман носовой платок, отделив друг от друга золотые и серебряные монеты, чтобы они ни разу не звякнули по дороге от Чамбери до дома Торквемады, поскольку он знал, что тонкий слух доньи Лупе улавливает малейший звон монет, как слух кошки улавливает неслышные мышиные шаги. Поэтому он должен заранее позаботиться о том, чтобы ее чуткое ухо не уловило даже самого тихого бряцания. Племяннику казалось, что, едва она заслышит звон монет, она тут же набросится на него и отнимет деньги. И не дай Бог, чтобы она заметила, как оттопырен его карман...

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118123

Переводчики: passiflora