Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

Максимилиано любил рассказывать разные истории из жизни семейства Рубин, которые он знал от доньи Лупе, Хуана-Пабло и священника. Он столько рассказывал о своих родных, что Фортунате вскоре стало казаться, что она знает их лучше, чем если бы лично была с ними знакома. Но тот вечер, вдохновленный своим решением жениться на Фортунате, он избегал говорить о своей тете, чтобы случайно не сказать о ней чего-нибудь обидного.Донья Лупе через Торквемаду делала пожертвования для бедняков – солдатских вдов, бедных чиновников и прочих нуждающихся. Сказать по правде, Максимилиано отнюдь не одобрял подобной благотворительности, но, с другой стороны, это говорило о том, что его сеньора тетя далеко не бедна. Бедная женщина не станет тратить деньги на чужих вдов и сирот. Он не сомневался, что тетя его обожает и почти наверняка сделает своим наследником. У нее был огромный старинный железный сейф, который стоял у нее в спальне напротив кровати. В этом сейфе она хранила деньги и ценные бумаги. В своих тратах она была весьма умеренна, игод от года ее состояние росло. Один Бог ведает, сколько у нее было денег; по-видимому, она была очень богата. В том, что она богата, Максимилиано не сомневался, потому что не раз видел, как Торквемада передавал ей толстые пачки банкнот. Он точно знал, что его брат Хуан-Пабло примкнул к карлистам, и что в случае победы этой партии он займет очень высокое положение. Что касается брата Николаса, то они собирался стать каноником и, а потом, как знать, вполне может выбиться и в епископы... Короче говоря, со всех сторон его ожидали самые радужные перспективы. Обо всем об этом, а также о многом другом беседовали они с Фортунатой в тот первый вечер, прежде чем он покинул ее дом, оставив Фортунату в глубокой задумчивости и в таком волнении, что она провела бессонную ночь и заснула только под утро.

Ее возлюбленный тоже плохо спал в эту ночь; но здесь причиной было страстное воодушевление, которое переполняло его грудь, рвалось наружу из легких, сбивая дыхание. Казалось, в голове у него зажглось множество свечей, и чем больше он пытался погасить их, чтобы спокойно уснуть, тем сильнее они разгорались. Тетя держалась с ним несколько сурово. Несомненно, она что-то подозревала и, будучи особой весьма здравомыслящей, не слишком-то верила его рассказам о дополнительных уроках в вечернее время и о больных друзьях, у постели которых он просиживал допоздна. За два дня до того, как молодой человек предложил Фортунате руку и сердце, у них с доньей Лупе состоялся серьезный разговор. Правда, на лице сеньоры читалось не столько подозрение, сколько глубокая печаль. Тем не менее, когда она позвала его в свой кабинет, он почувствовал, как вся его решимость куда-то испаряется. Сеньора сняла манто и, аккуратно свернув, положила его на крышку комода. Затем пристально поглядела на племянника, вонзив в него буравчики своих глаз,
-Я должна серьезно поговорить с тобой, - заявила она.
Максимилиано было хорошо известно, что «серьезно поговорить» у нее, как правило, означает устроить хорошую головомойку.

-У тебя болит голова? - заботливо спросила у него донья Лупе.

Максимилиано чувствовал себя превосходно, но в данной ситуации посчитал для себя выгодным сказать, что его начала мучить мигрень: тогда тетушка проникнетья к нему состраданием ибудет его меньше ругать .Он бессильно опустился в кресло и картинным жестом прижал ладонь ко лбу.

-У меня для тебя плохие новости, - сообщила вдова Хауреги, - то есть, нельзя сказать, чтобы уж совсем плохие, но и не хорошие.

Рубин затаил дыхание, гадая, что имела в виду его тетя; он лишь надеялся, что эта плохая новость не имеет никакого отношения к их тайной любви. Он почувствовал, как разжались чьи-то ледяные пальцы, сжавшие ему горло, когда она вновь заговорила.

-Думаю, что эта новость не должна тебя слишком расстроить, - сказала она. - Отчего ты так разволновался? Дело в том, что скончалась твоя тетя, донья Мелитона Льоренте. Вот письмо, которое прислал священник из Молины-де-Арагон. Он пишет, что она умерла, как святая, причастившись всех святых тайн, и завещала церкви тридцать тысяч реалов.

Максимилиано почти не знал ту свою тетю - сестру матери. Он видел ее в своей жизни всего два или три раза, да и то в далеком детстве, и он помнил о ее существовании исключительно благодаря пончикам и варенью, которые она каждое Рождество присылала в подарок семье Николаса Рубина. Так что известие о ее смерти нисколько его не тронуло.

-Все в воле Божией, - пробормотал он в ответ.

Донья Лупе повернулась к нему спиной, чтобы открыть ящик комода, и сказала, не оборачиваясь:

-Ты и твои братья - единственные наследники доньи Мелитоны, чей капиталец, по моим подсчетам, составляет от двадцати до двадцати пяти тысяч дуро.

Максимилиано плохо расслышал, что сказала тетя, поскольку она по-прежнему стояла к нему спиной; он подался вперед и, опершись локтем о крышку комода, с замиранием сердца попросил еще раз назвать сумму.

-Это только по моим подсчетам, - прибавила донья Лупе. - Но ты же сам видишь, в этих захолустных деревушках никто толком не знает, у кого что есть. Возможно, покойница потратила какую-то часть денег, возможно, кому-то ссудила, что по нашим временам все равно что пустить деньги на ветер. Сейчас долги возвращают весьма неохотно и с большим опозданием, и хорошо еще, если вообще вернут деньги. Так что очень может быть, что мы заблуждаемся насчет ее капиталов. Ну ничего. Как только Хуан-Пабло вернется в Мадрид, он тут же отправится в Молину-де-Арагон, чтобы разузнать все об условиях ее завещания и забрать вашу долю наследства.

-Так зачем ждать, надо ехать сейчас же! - воскликнул Максимилиано, хлопнув ладонью по крышке комода. - Всего-то и нужно: съездить на станцию и взять билет на завтрашний дил... на завтрашний поезд, я хочу сказать.

-Нет, дружок, лучше сделаем по-другому. Твой брат сейчас в Байоне. Будет лучше, если он отправится в Молину, не заезжая в Мадрид. Я сегодня же ему напишу. Так что успокойся, а то не поймешь тебя: то спишь на ходу, а теперь - ну чистый порох! Сейчас для того, чтобы поехать в другой город, нужно сначала получить разрешение, которое тебе никто не даст. .

0При этом она неотрывно смотрела на него, и взгляд ее был столь проницателен, что у бедного мальчика душа в пятки ушла. Он считал себя человеком с характером, но под буравящим взглядом теткиных карих глаз, похожих шляпки гвоздей, всегда терялся. Вот и теперь он предпочел сменить тему разговора, спросив, сколько лет было донье Мелитоне. Сеньора Хауреги какое-то время подсчитывала возраст покойной, чуть заметно шевеля губами, покачивая головой, как маятник, и порой возводя глаза к небу, пока, наконец, не подсчитала цифру, которую Максимилиано назвал одновременно с ней. Открыв в изумлении рот, донья Лупе уставилась на племянника.
-Я вижу, что твои занятия с друзьями пошли тебе на пользу, - сказала она. - Ты явно преуспел в науках.

Но это происходило не здесь, а донья Лупе была слишком занята более важными вещами, чтобы заметить, что ее племянник может и чего не может. Его спасла не кто иная, как Папитос, которая отвлекла на себя внимание хозяйки. В эти дни она была просто в ударе. Бывали у нее дни, когда она работала так хорошо и старательно, что донья Лупе называла ее настоящей жемчужиной. Но бывали и другие - когда она бывала просто невыносимой. В тот день все началось просто замечательно, а закончилось - хуже некуда. С утра она была весела и проворна, работа у нее в руках так и горела, и сама она пребывала в отличном настроении, напевая и пританцовывая - до тех пор, пока сеньора на нее не накричала и не прогнала с глаз долой. Это было лишь первым вестником грядущих несчастий. И действительно, во второй половине дня она разбила крышку супницы, и с этой минуты началось сплошное стихийное бедствие. Когда она злилась, со стороны могло показаться, что она нарочно делает все назло. Ей приказывали одно, а она делала совершенно другое. Невозможно даже передать, сколько промахов она совершила в течение одного только часа. Как очень точно выражалась донья Лупе, в девчонку прямо-таки бес вселился, и это было по-настоящему скверно, ибо в такие минуты она становилась сущим наказанием, Божьим проклятием и сплошным ходячим бедствием... в полном смысле этого слова. И чем больше ее бранили, тем хуже и хуже она себя вела. Для начала она налила столько кипятка в горшок с овощами, что прямо-таки затопила их. Затем у нее подгорел турецкий горох, и когда его подали на стол, он оказался горьким, как хина, а суп оказался настолько пересолен, что хозяевам ничего не осталось, как осыпать проклятиями мерзкую девчонку. Ко всему прочему, вместо того, чтобы попросить прощения у сеньоры, девчонка нагло заявила, что та сама во всем виновата, и что она ни единой минуты больше не останется в этом паршивом доме, а лучше пойдет и подыщет себе что-нибудь более приличное. Донья Лупе яростно возразила, что никуда она не пойдет, подкрепив свои слова чувствительным щипком. Еще она напомнила, что обещала матери Папитос хорошо за ней присматривать и в случае необходимости задать ей хорошую трепку. Папитос в ответ засверкала на нее глазищами:
-Нет уж, помалкивай, дорогая моя, ты и так мне всю душу вымотала!
После этого сеньора закатила ей оплеуху, а затем другую, отчего у девчонки брызнули слезы. Между тем, скандал продолжался; теперь в бедную служанку полетели тарелки со стола: рассерженная донья Лупе в ярости совершенно забыла, что они фарфоровые и поэтому бьются. Она грозила несчастной девчонке, что вызовет полицию, что сошлет ее на галеры, наконец, что собственноручно засолит ее живьем в бочке... но в конце концов устала и успокоилась, сама не заметив, как гнев ее сошел на нет.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118128

Переводчики: passiflora