Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 6.

Максимилиано, довольный, что его тетка не обращает на него внимания из-за этого большого беспорядка, стоял на ее стороне против Папитос. "Да, Да, это очень плохо, она очень беспечна и её надо на коротком поводке держать." Он напустил на себя гнев, чтобы не обращать это против себя, чтобы донья не ругала его за изменения в привычках его и за то, что он делает вне дома.

В тот же вечер донна ушла к приятельнице и осталась там после обеда. Максимилиано вернулся в одиннадцать часов. Оставил Фортунату в постели в полусне, и ушел, решив, противостоять язвительным шуткам тетки и объясниться с ней. Потому что после дела с наследством уже не сомневался, что провидение его облагодетельствовало, дав ему путь. Он никогда не был очень религиозным, но этой ночью ему показалось, что это будет неуважение и неблагодарность, если не посвятить богу, по крайней мере, одно слово, если не всю молитву. Он был как безумный. По дороге, глядя на звезды находил их более красивым, чем когда-либо, очень любопытными собеседниками. Но Фортунате - без упоминания о наследстве из уважения к покойной, - сказал что-то об их нахождении в Молина де Арагон и что наследственные деньги лучше всего в мире. Иногда его воображение усиливалась сумма наследства, добавив ей еще нулей, потому что эти люди из деревни не тратят ни одного куарто, а только накапливают ли, складывают“...

Уличные фонари были похожи на звезды; прохожие были великолепные люди, движимые наилучшими пожеланиями и из самых благородных чувств. Домой, домой, решил признаться перед своей тетей.
„Будет ли смеяться? - подумал он. - Если бы я мог это сделать... И что в этом плохого? И, наконец, что может мне сделать, тетя? Разве она меня съест? Если мне не разрешат жениться, так как я хочу, я вам покажу, кто я. Никто не знает характер людей, пока не придет удобный случай, чтобы его показать.“

Несмотря на эту военную подготовку, когда Папитос сказал ему, что хозяйка ещё не вернулась, большая тяжесть скатилась вниз по его спине, потому что рассказать секрет и тот шум, который должен был подняться могли бы препятствовать и наиболее смелым людям. Его не пугало то, что он может быть слабым, потому что его любовь и его цель могли дать ему, наверное, мужество; но он должен был действовать с тактом и дипломатией, хорошо думать, что говорить, чтобы не обидеть свою тетю, и хорошо было бы, если бы было возможно, привлечь ее на свою сторону в этом большом деле.

Он отправился на кухню за Папитос, гонимый старой привычкой ее подразнить и поиграть в приятную беседу, когда они были одни. Год назад служанка и студент во время свободных часов днем на кухне, рассказывали сплетни или задавали загадки. Здесь девушка была сильней. Её высокий смех было слышно на улице, когда она повторяла загадку, но чтобы он не мог ее угадать. Максимилиано почесывал голову, чтобы подчеркнуть свой ум, но ответ не подходил. Папитос назвала его болван, дурак, и другими, еще более неприятными словами, но чтобы его не оскорбить. Он получал реванш в сказках, потому что он знал много, а она его слушала с восхищением, с широко открытым ртом и с прикованными к сказочнику глазами. В этот вечер Папитос была в очень плохом настроении из-за краски, которую она разлила, и была враждебно настроена против господина, потому что он её не защитил в споре с хозяйкой.
- Был болваном, - сказал он с изгибом рта, когда увидел её, садясь на сосновый столик на кухне. - Козни нечистого... болван.

Максимилиано искал способ, чтобы извиниться, не повредив господского своего достоинства. Чувствовал охватывающее желание, чтобы быть ее покровителем. На самом деле они играли вместе в прошлом году, несмотря на разницу в годах, были такие дети, и оба, развлекались невинными сплетнями. Но сейчас все изменилось. Он был мужчина, и какой! А Папитос - игривая девушка без капли мозгов. Она была с хорошим характером, но когда станет думать и подрастет еще, будет неоценимую горничной. Девушка, после того, как он сказал, все эти оскорбления, достала вещи которые надо было заштопать, они лежали завернутые в простынь. На столе, в ящике для сигар, стояли её швейные принадлежности. Внутри были катушки, плетение, очень грязная коробочку для игл, кусок белой свечи, пуговицы и другие вещи, необходимые для швейного искусства. Книга, по которой Папитос училась читать, была там же, обернутая в грязную бумагу.

Кухонная газовая лампа, с закопченной бутылкой и без абажура, хорошо освещала лицо горничной, придавая ему бронзовый цвет, и слабо серьезное лицо господина с его темнофиолетовыми кругами вокруг глаз и пятнами вокруг рта.
- Вы хотите, получить ваш урок? - сказал ей Рубин, показывая на букварь.
- Мне не нужно... противный такой, цепляешься, как крючок... Не хочу, чтобы ты давал мне уроки - ответила девушка, говоря правильным голосом, и тоном.
- Не вставай девочка... вы должны научиться читать, чтобы быть образованной женщиной, - сказал Рубин, пытаясь быть разумным. - Сегодня ты отошла немного в сторону, но это уже прошло. Если ты умная, мы всегда будем относиться к тебе, как члену семьи.

- Послушайте его!... Стать членом семьи... - кричала она, дрожа и делала вечные гримасы.
- Никогда не надо откладывать, - сказал юноша, охваченный желанием покровительства. - Ты знаешь, что я тебе скажу? Имейте в виду, девушка, что, когда выйдешь замуж... вот когда я женюсь, я дам имя свой госпоже.
Папитос начала смеяться, откинулась назад так резко, что спинка стула заскрипела, как будто бы сломалась.
- Женится он! Вы слышали? Дурак из дураков, чтобы женился! - воскликнула она. - Не так ли хозяйка говорит, что вы не можете вступить в брак... Да, водили вас к донье Сильвии на один вечер.

Возмущение, которое охватило Максимилиано, когда он услышал это, было так сильно, что если бы оно проявилось в каком-то поступке, то случилось бы несчастье. Потому что на такое оскорбление можно было бы ответить только схватив Папитос за шею и задушив. Неудобно было то, что Папитос была гораздо сильнее его.
- Ты самый большая простушка... - вскрикнул Рубин, - которых я видел в своей жизни. Если не вылезешь из этого дерьма, то ничего не выйдет у тебя.

Папитос протянул левую руку, в которой держала работу, и показывая пальцами в отверстия, сделала вид будто схватила нос господина и его выдернула.
- Расстанемся с миром!... Но где! Вы никогда не принимали хороший бой, но от меня вы его получите... И почему этот глупый смех?... Потому что я сказала, что вы не женитесь? Вот я выйду замуж, потому что я захочу.
Но Максимилиано давно научился говорить с кем-либо и явил свое мнение свободно и без помех. Доверие, так трудно довавшееся с другим человеком, оказалось легким с маленькой поварихой, и он почувствовал поощрение, после того, как сказал первые слова.

- Ты наивна - сказал он, положив руку на её плечо, - вы не знаете мира, и не знаете, что такое настоящая страсть.
Здесь Папитос не поняла ни слова из того, что сказал господин... Это был новый язык, и было новое выражение у его серьезного лица. Нет, он не делал такое лицо, когда рассказывал сказки.
- Потому что ты увидишь, - продолжал Рубин, говоря от всей души - любовь-это закон законов; любовь правит миром. Если я найду женщину, которая мне нравится, это половина, если не вся моя жизнь. Женщина, которая меня изменила, как вдохновляет меня на благородные деяния и мне придает качества, которых прежде не было, почему бы не жениться на ней? Давай, скажи, почему; можешь мне объяснить, хотя бы наполовину... Ты будешь мне приводить глупые аргументы; не надо, говорить на этих предрассудков, из-за которых...

Он стал немного путаться, конечно, не потому, что боялся речей своего противника. Папитос, после своего удивления, увидев много торжественности, с которой господин говорил, и не поняв некоторые вещи, которые он ей говорил, начала уставать. Максимилиано продолжать изливать сердце, потому что еще один такой случай, чтобы это сделать, может не представиться. Наконец, девушка, протянув левую руку на стол и, так как очень устала в течение дня, и от штопки, подложила руку как подушку и склонила голову на нее. В этот момент Максимилиано зашелся от собственного красноречия, и позволил себе сказать:

„Единственное, что мне говорят, было ли то, или то. Я отвечаю, что это ложь, большая ложь. Если есть в ее жизни непристойные дни, и я бы не сказал так непристойные, как бурные дни, ужасные дней, то это было нужно, и нищета, не порок... Мужчины, лорды, эта Каинова раса, коррумпированные и жалкие, они виноваты... я говорю это и повторяю. Ответственность, за то что женщины погублена, падает на мужчину. Если наказывать, то соблазнителя... общество...“

Папитос спала, как ангел, опустив щеку, на подставленную руку, держа в ней работу, в чьи дыры вставлены ее пальцы. Спала с невозмутимым покоем, с серьезным лицом, как будто бессознательно одобрявшая ругань, которую он насочинял, и ждала уроков, когда придет время. В жару от своих собственных слов, Максимилиано впал в нездоровое возбуждение. Он не мог стоять спокойно, ни молчать. Встал и прошел по коридорам, тихо сам себе говорил и махал руками. Коридор был темный; но он знал здесь хорошо все уголки, что шел, без колебаний. Вошел в гостиную, которая также была темной; вошел в будуар к тетке, где было темно, как в ночью, и там мечты его усилились, а сила декламации его граничила с безумием. Говорил предложения с завышенными жестами, сыпались его фразы с восхитительным и несомненным эффектом, фразы, способные воздействовать на каждого члена семьи, если бы их услышали. Как жаль, что не было здесь его тетки!

Он как будто ее видел, он ей говорил эти смелые слова:
„И запомните раз и навсегда, я не отступлю, я не могу отступить, потому что следую порыву моей совести, а перед совестью не имеют смысла эти кучи, да, мадам, горы старых предубеждений, которые вы мне предъявляете. Я женюсь, женюсь, потому что я образованный, потому что я совершеннолетний, потому что мне это подсказывает моя совесть, потому что бог так мне повелевает; и если вы это одобрите, она и я бы растворились во влюбленных объятиях, и вы будете наша мать, наша советница, наша наставница...“

Да, он действительно жалел, что перед ним в кресле не было самой вдовы Хауреги из плоти и крови, потому что правда в этот миг, он бы сказал ей то же, что говорил перед ее мнимым образом. Затем снова вышел в коридор, где продолжал скучные речи, идя от одного конца до другого, размахивая руками в темноте. Одиночество, ночную тишину и темноту облегчают застенчивые люди в смешной роли, когда они смелые и решительные, когда не имеют другой аудитории, кроме себя, и предполагают легкий успех. Максимилиано говорил тихо, его энергичные размахи не отвечал низкому диапазону его слов, чья энергия и неистовство переходила в исступление.

Когда донна постучала в дверь, и ее открыли, и она удивилась, что он еще на ногах.
- Ого, насколько ты бодр! - сказала хозяйка с некоторой насмешкой, что юноша поморщился, так как пришлось освободить дух от всякой мысли о независимости, как освобождается фонарь из темноты, когда внутри него появляется пламя газа. Донна сказал только:
- Все в постель.
Было очень поздно, а Папитос надо вставать рано. Хозяева и кухарка бесшумно вошли в соответствующие комнаты, как кролики, почуяв шаги охотника.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118129

Переводчики: Allaall