Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 7.

Решение Максимилиано жениться на Фортунате стало для нее настоящим потрясением, лишившим ее покоя. В последнее время она почти не спала, обуреваемая противоречивыми думами. Всю ночь до рассвета она ворочалась с боку на бок на тесном и неудобном диване в гостиной, зябко кутаясь в одеяло, лишь бы не оставаться в постели наедине со своими раздумьями – на тех самых простынях, на которых они занимались… тем, чем занимались. В ту, первую ночь они все же смогли уснуть – после долгих разговоров, обсуждений и заверений.
«Я выйду замуж, выйду замуж за достойного человека, как порядочная девушка!..» - думала Фортуната. Большего она и желать не могла. Быть законной женой, иметь свой дом и не якшаться больше со всяким сбродом, а только с настоящими кабальеро и порядочными дамами! Максимилиано был для нее настоящей удачей, и она вроде бы должна быть счастлива.
Она думала об этом все утро – когда умывалась, когда разжигала камин, когда брала большую корзину, чтобы идти за покупками. Набросив на плечи свою накидку и повязав голову платком, она вышла из дома. И, пока шла по улице, рассеянно глядя на прохожих, она думала все о том же.

«Но как я смогу жить всю жизнь с этим парнем… ведь он такой некрасивый… Да, конечно, он поддержал меня, и благодаря ему я взлетела, как птица… Но если мужчина слабее любой женщины – то такой мужчина не может быть мужем. Благослови Господь этого бедняжку, но я никогда не смогу его полюбить, даже если проживу с ним тысячу лет. Конечно, это очень неблагодарно с моей стороны, но что я стану с ним делать? Я не могу дать ему счастья…»

Она пребывала в такой растерянности, что, когда мясник в третий раз спросил у нее, что она хотела бы купить, она так и не смогла ничего толком ответить. Хотя в конце концов все же смогла объяснить, что ей нужно:
-Сегодня я куплю только фунт окорока для косидо и одну телячью котлету. Сеньор Пако, заверните, пожалуйста.

-Берите, красавица, и кушайте на здоровье.

Еще она купила две унции топленого сала, потом к мясу и салу добавилась головка брокколи, купленная у зеленщика, а затем в бакалейной лавке на углу она купила рис, четыре яйца и жестянку молотой паприки. Вернувшись домой, она присмотрела за огнем в камине, затем тщательно его вымела и вычистила. И потом, сметая пыль с мебели, она думала все о том же: «Никогда прежде не встречала я человека, который захотел бы взвалить на себя такую обузу…»

Потом она застелила кровать и стала причесываться. Глядя на свое красивое бледное лицо в зеркале, она не смогла удержаться от сравнений: "Санта-Мария, ну почему он так уродлив? Ведь поэтому и не нашлось другой женщины, которой бы он понравился... А как скверно от него пахнет лекарствами! Ему следовало бы выбрать для себя другую профессию... Помоги мне Боже... Ах, если бы у меня был ребенок, я бы все стерпела ради него, а так... Увы!"

Но вскоре она ненадолго забыла о своей угнетенности - дочери тяжких раздумий, залюбовавшись своей красотой.Она гордилась своими черными глазами, такими красивыми, что, по ее мнению, перед их манящим взглядом не устоял бы и сам Дух Святой. У нее была чудесная кожа цвета слоновой кости, матовая и прозрачная одновременно. Рот был немножко великоват, но свеж и поистине очарователен - и в радости, и в гневе. А зубы! "У меня зубки - словно кусочки творога!" - говорила она о них. И носик - само совершенство. "Мало кто может похвастать таким носиком, как у меня"... И, конечно, волосы - роскошные черные локоны, скрывающие мрачные мысли. "Наградил же меня Бог такими волосами!" - радовалась она. Оглядев себя с головы до ног, она в очередной раз отметила то, что видела в зеркале каждый день:"Какой же красивой я стала теперь... гораздо лучше, чем прежде! Мое прошлое пошло мне на пользу".

И тут она снова опечалилась. Кусочки творога скрылись за сжатыми губами, и взгляд затуманился под насупленными бровями. И лишь на краткий миг мелькнул в них отблеск далекого света - когда она подумала о том, другом человеке. "Если бы он увидел меня теперь...!" - вздохнула Фортуната.
Вспомнив о былом, она надолго затихла, удрученная горькими воспоминаниями, неотрывно глядя в одну точку. Потом вдруг очнулась и вновь повеселела, залюбовавшись своим отражением.
"Говорите, что хотите, но самое лучшее, что у меня есть - это брови... - снова подумала она. - Они так хороши, что я остаюсь красавицей, даже когда сержусь или хмурюсь... Дай-ка посмотрим, как я выгляжу, когда сержусь? Ну что ж, очень даже мило... Ах, кто-то идет!"

Звонок в дверь заставил ее прервать свой туалет. Она побежала открывать с расческой в руке и полотенцем на плечах.
Это был он, ее спаситель; он выглядел очень счастливым и, взглянув на Фортунату, попросил ее оставить волосы распущенными. Фортуната не возражала: ведь ей это ничего не стоило, а ему, оказывается, так мало нужно было для счастья! Максимилиано похвалил ее за то, что она не пользуется услугами куаферши: ведь ее прекрасные волосы нисколько в них не нуждаются.
И почему женщины не могут причесываться сами? Если они этого не умеют - то можно ведь и научиться.
Фортуната охотно с ним согласилась. Бедный парень не уставал восхищаться ее хорошим вкусом и бережливостью, расписывая, какой замечательной она станет хозяйкой и своими руками создаст уют в доме, с чем так скверно справляются эти мошенницы, имеющие наглость именоваться горничными. Фортуната ответила, что в этом нет ни малейшей ее заслоги, поскольку она любит заниматься домашней работой.
-Да ты настоящий бриллиант, - с гордостью произнес влюбленный Максимилиано. - А все эти куаферши - настоящие сводни, и если уж такая особа повадилась таскаться к тебе в дом, то мира точно не жди.

Они продолжали говорить о будущем.
Потом они, конечно, наймут служанку, чтобы Фортуната не губила себя тяжелой работой, поскольку такой образ жизни совершенно ей не подходит. Если в ближайшее время ничего не случится, то, возможно, на днях пригласят к себе гостей. Да, им необходима горничная, но, возможно, скоро наступит день, когда им понадобится еще и няня. Услышав эти слова, Фортуната едва не рассмеялась, подумав про себя: "О каких еще нянях толкует этот несчастный?.."

Затем молодой человек принялся обсуждать их будущую свадьбу, и напоследок сказал такие слова, что совершенно растрогал Фортунату, которая никак не могла не оценить его щедрости и благородства.
-Отныне твоя судьба будет зависеть от твоего поведения, - сказал он. - Ты вполне можешь вести себя достойно, у тебя все есть для этого, ведь сердце твое благородно. Я возложу на тебя венец честной женщины, чтобы ты приняла его с достоинством и ничем не запятнала.

Глаза Фортунаты наполнились слезами - так она была растрогана; а впрочем, ее всегда трогало, когда он говорил с такой торжественностью и пафосом. Пусть она и не понимала некоторых слов, но сам его тон, слог, выражение глаз заставляли ее плакать от умиления.

-Ты, главное, сначала хорошо подумай, прежде чем что-то сделать, - сказал он ей, - и не идите на компромисс со своим...

Хотел сказать, достоинство, но не нашел слово, потому что в их жизни употреблялось несколько слов из этого рода. Но он исхитрился и выразил недосказанную свою мысль:
- Подумал, что те, кто знают меня, тебе кричат „муж Фортунаты“ вместо того, чтобы сказать ваше настоящее имя. Большое спасибо за все, что ты делаешь для меня, но потому, что уважаю вас, я не хочу тебя видеть...

Хотел сказать, с клеймом на лбу, но не знал этого слова, и еще потому, что не знал, как ей сказать правильно. „Не хочу, чтобы вы страдали ради меня“, - сказала она сохраняя немного деревенский вид, надеясь убедить его. Но Максимилиано, чувствовал сильную связь идеи со своей совестью, как в неприступной крепости с двойными стенками, она расхохоталась. Подобные аргументы звучали для него так, как звучали для правителей Гибралтара угрозы врага, вооруженного палкой. Он не обращал никакого внимания на возмущение в себе!... Когда совесть его начинает так: „Смотри, сынок, это путь к хорошему, идите по нему“, весь человеческий род мог прийти, чтобы его остановить, они могут это сделать и с оружием, но будет то же самое. Потому что он покажет такой характер, который люди не знали еще никогда, стальной характер. А все то, что говорили о его робости, были выдумки.
- Главное, чтобы ее считали хорошей, уважаемой, остальное мое дело, оставьте меня, оставь ее мне.

Вскоре после этого Фортуната готовила обед, а Максимилиано учился, время от времени произнося свои какие-либо слова. В течение всего дня, в душе молодой женщины преобладали оптимистичные настроения, потому что он проговорился ей о завещании, про земли и ипотеки в Молина де Арагон, и утверждал, что его „виноградники могли родить и больше“. Вечером заказал кофе и мальчик из „Ла-Пас“ его принес. Олмедо и Фелисиана пришли с пирушки. Они злились и не разговаривали, верный признак семейного раздора. И если раньше это была дружная пара, теперь обеднела, а когда семья, дом, семейный очаг, или что-то еще, не идет, как надо, они переживает недостаток в бюджете, характер которого был постоянный дефицит. Фелисиана уже заложила что было лучшего из одежды, а Олмедо окончательно потерял доверие кредиторов. В отсутствие кредита теряют республики, а также монархии. И у Олмедо уже не было иллюзий о близкой катастрофе. Его друзья, кто знал его хорошо, видели у него уже меньше мужества, чтобы играть роль ветреника и часто видели его в облике показывавшем хороший нрав. Рассказывали Максимилиано, что были удивлены тем что Олмедо учиться тайно в укромном месте. Его друзья видели, как он прятал книги в листьях, потому что ему было неприятно обнаружить эту его слабость. Они придавали большое значение последствиям человеческих поступков и считалось позором вдруг сбросить фрак с отличительными знаками. Что бы сказали люди, друзья, сорванцы, моложе него, за что он был образцом? Так он попал в ситуацию одного из этих юнцов, который, чтобы придать мужественный вид, закуривают очень сильную сигару, начинают курить, и им становится плохо, но они пытаются остановить тошноту, чтобы ему не сказали, что он пьян. Олмедо не мог больше мириться с раздражением, отвращением и головокружением, которые чувствовал; но оставался с сигарой во рту, продолжая тянуть из нее, но не вдыхать что-то.

Тем временем, Фелисиана понемногу начала выспрашивать Максимилиано о его планах относительно ее подруги. Любовь и честь, безусловно - великая вещь, но ими сыт не будешь.
Сорвиголова в этот вечер поначалу вел себя прилично, но потом все же не удержался. Это случилось, когда они все вчетвером уселись за стол пить кофе в своей обычной непринужденной манере.
-Братцы, - я вижу, здесь собрался весь полусвет, - заявил он.
Фортуната и Фелисиана не поняли, о чем речь; однако Рубин весь покраснел и надулся. Возможно, он и не прав, но подобные высказывания в адрес женщины, которую он боготворит, как святую, он считает грубыми и грязными - да-да, сеньоры, именно грязными...
Он едва сдерживался, чтобы не ринуться в драку, позабыв обо всех правилах хорошего тона. Потом вдруг вспомнил, что до сих пор ничего не сказал другу о своей предстоящей женитьбе. Должно быть, Ольмедо говорит эти пошлости просто по незнанию. По всей видимости, необходимо открыться ему при первой возможности, чтобы он впредь лучше обдумывал свои слова.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118130

Переводчики: passiflora, Allaall