Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 9.

Максимилиано рассказал Ольмедо о своих брачных намерениях; рассказал по секрету, поскольку совершенно ни к чему было раньше времени оповещать об этом весь свет, да и глупые пересуды на эту тему были ему никоим образом не нужны. Его друг-лоботряс поначалу пришел в замешательство, потом заявил, что Максимилиано сошел с ума, и что потом он обязательно пожалеет. Но при этом он искренне восхищался смелостью Рубина: кто бы мог подумать, что он окажется способен на такую скандальную выходку! Жениться на этой... Это был предел всему, просто неслыханное дело! Поступок друга казался ему одновременно постыдным и возвышенно-трогательным, бесхитростным и отважным. Рубин отчего-то вдруг вырос в его глазах; во всяком случае, в этом его поступке не было ни капли пошлости. Да, безусловно, Рубин был глупцом, но, по крайней мере, это был не пошлый глупец; напротив, он принадлежал к той породе возвышенных простаков, которым дано счастье прикоснуться к самой Истине. Нет, им тоже не дано овладеть ею, но они хотя бы могут ее коснуться.

-Не волнуйся, малыш, - заверил Ольмедо. - Уж от меня-то никто ничего не узнает, зуб даю! Ведь я твой друг, ну признайся: да или нет? Ну так выше нос! Даю тебе слово чести, что буду нем, как рыба.

Ульмус Сильвестрис, конечно, имел свои недостатки, но, если он давал слово чести, то, как правило, его держал. Однако в этот раз необоримое желание с кем-нибудь поделиться оказалось сильнее, и сия великая тайна была открыта Нарсисо Пуэрто (больше известному как Псевдонарциссус Ароматикус) все под тем же секретом, и с него была взята столь же страшная клятва, что "никто ничего не узнает, кроме нас с тобой".

-Не волнуйся, дружок, больше никому, ни единного слова... Ты же меня знаешь...

И действительно, Нарсисо никому ничего не рассказал - за одним-единственным исключением. В самом деле, почему бы не доверить эту маленькую тайну одному-единственному человеку, который совершенно точно никому ничего не расскажет?

-Я говорю тебе это лишь потому, что ты умеешь хранить тайну, - прошептал Нарсисо на ухо своему другу Энсинасу (Керкусу Гигантусу). - Будь осторожен, никто ничего не должен знать. Об этом знаем только мы с тобой. Смотри, не проболтайся.

-Дружище, не говори глупостей... Можно подумать, мы вчера на свет родились. Ты же знаешь, я нем, как могила.

Эта могила заговорила в доме сеньор де ла Канья - разумеется, под величайшим секретом, а затем продолжилась все та же игра в великую тайну с торжественными клятвами никому ничего не рассказывать.
-Да что вы говорите, Энсинас! - возмутились эти почтенные дамы. - Как вы можете так плохо о нас думать? Мы же не глупые девчонки, чтобы болтать о таких вещах. Не волнуйтесь, мы вас не подведем!..

Тем не менее, одна из этих достойных сеньор посчитала, что совершит воистину смертный грех, если не расскажет обо всем донье Лупе, потому что, в конце концов, она имеет право об этом знать, и будет лучше, если бедняжка Лупе узнает заранее об ожидающем ее ударе. Ах, бедная сеньора! Разве она могла спокойно жить, видя, какой позор угрожает ее подруге?
Короче говоря, эта новость дошла до ушей доньи Лупе спустя три дня после того, как вылетела из застенчивых уст Рубиниуса Вульгариса.

Говорят, что донья Лупе надолго впала в прострацию. а потом вынуждена была признать, что уже давно догадывалась о чем-то в этом роде, замечая некоторые странности в поведении племянника.
Подумать только: жениться на особе, познавшей стольких мужчин! Нет, не может быть, чтобы это была правда! А если все же это так, то даже лучше, что она узнала об этом именно сейчас.
Правду сказать, для нее это известие прозвучало, как гром среди ясного неба, а к вечеру или, на худой конец, к завтрашнему утру, когда они с Максимилиано встретятся лицом к лицу, она уже придет в себя...
Чего только не пережила эта достойная сеньора, вдова Хауреги, пока добралась от дома сеньор де ла Канья до своего собственного дома! Всю дорогу она разговаривала сама с собой, по пути два раза уронила зонтик, а когда наклонялась за ним, выронила платок; и, наконец, дойдя до дома, вместо собственной двери чуть было не вошла в другую.
Только бы этот паршивец оказался дома - тогда бы уж тетка всыпала ему горячих! Но, конечно, дома его нет: ведь на часах только одиннадцать вечера, а этот умник в последнее время никогда не возвращался раньше двенадцати, а то и до часу ночи где-то засиживался.
Кто бы мог подумать; О Боже, кто бы мог подумать! Это чудо в перьях, это ходячее недоразумение, этот задохлик, у которого не хватало силенок даже на то, чтобы задуть свечку, и который еще в восемнадцать лет - донья Лупе могла в этом поклясться! - верил, что детей приносят аисты. И этого человека вдруг угораздило влюбиться - и в кого? В падшую женщину!.. Да-да, именно в падшую... в полном смысле этого слова.

-Сеньорито не вернулся? - спросила донья Лупе у служанки, и, когда та ответила, что еще нет, хозяйка поджала губы, готовясь к серьезному разговору.

Она была так расстроена, что не нашла ничего лучшего, чем излить свой гнев на безвинную голову несчастной Папитос. Вот уж действительно - на голову, ибо именно эта часть ее тела больше всего и пострадала от гнева хозяйки.
Надо сказать, что Папитос была весьма тщеславна и лучшим своим украшением считала густые черные волосы, в уход за которыми вкладывала всю свою душу. С самых ранних лет она их бережно расчесывала, укладывала их пышными локонами, завивала в кольца и спирали. Поскольку у нее не было щипцов, она использовала для этого кусок раскаленной докрасна проволоки. Сегодня утром она как раз собиралась заняться этим делом, но, поскольку хозяйка проснулась раньше нее, ей это не удалось. Так что она решила перенести эту процедуру на вечер, когда останется одна, и никто не помешает ей устроить салон красоты на дому. Осколок зеркала, сломанная беззубая колотушка для отбивания мяса, немножко камеди и кусок толстая проволока - вот и все, что ей для этого требовалось. На свою беду, в тот вечер она так красиво уложила волосы, что...-Ну, прелесть моя, с такой прической - хоть на бал! - говорила она себе, вертясь перед своим крошечным зеркальцем, в котором ей никак не удавалось увидеть себя целиком, и тихонько посмеиваясь.

-Паршивка, лентяйка, безобразница! - закричала донья Лупе, тут же вцепившись ей в волосы и одним движением руки уничтожив все плоды титанических усилий несчастной девочки. - Так вот как ты проводишь время? Ты не стыдишься ходить в дырявом платье, тебе лень его заштопать, но зато ты готова часами взбивать свою гриву! Бесстыдница, негодяйка! Нет чтобы книгу почитать - так нет же, ты ее даже не открывала! Ну, я покажу тебе салон красоты! Я отведу тебя к парикмахеру и побрею налысо, как яйцо.

Право, если бы она пригрозила отрезать ей голову, бедная девочка посчитала бы это куда менее страшной угрозой.

-Кончай свои слюни и сопли! - прикрикнула она. - Потом будешь рыдать, когда загонишь меня в гроб своей непотребной прической. Хороша, ничего не скажешь... Ну, чисто шлюха из Ретиро... Да уж... А ну, стой! Ты что, еще и помадой намазалась?

Донья Лупе понюхала свою руку, оскверненную прикосновением к ее неописуемой прическе. Она поднесла ее к носу таким величественным жестом, что могла бы послужить моделью для самого гениального скульптора.

-Ах ты, свинюха этакая!... в чем это моя рука?.. Ах, какая вонь!.. Откуда у тебя эта гадость?

-Мне это дал сито Макси, - ответила Папитос, смиренно глядя в пол.

Упоминание о племяннике заставило донью Лупе вспомнить о настоящей причине ее гнева. Донья Лупе решила обыскать комнату племянника - к великому облегчению несчастной Папитос: ведь еще чуть-чуть -и хозяйка ее точно бы задушила!
-Ступай на кухню, - велела сеньора.
Повторять дважды не было необходимости: девчонка немедленно шмыгнула прочь, словно вспугнутая мышка. Донья Лупе зажгла свет и принялась осматривать комнату. "Может быть, найду какую-нибудь записку, - думала она. - Хотя нет, откуда? Помнится, мне говорили, что эта тварь не умеет писать. Вот уж действительно тварь, настоящее животное, в полном смысле этого слова!

Она обшарила всю комнату, но так и не нашла никаких улик, подтверждающих столь ужасное известие. Она обыскала все ящики комода, открыв их своими ключами, и то же ничего не обнаружила. Копилка стояла на своем обычном месте, полная и тяжелая; быть может, она была даже чуть тяжелее, чем раньше. А где же карты? Что-то их нигде не видно... Донья Лупе продолжала свой обыск, по-прежнему не находя никаких следов, но, тем не менее, охваченная стремлением во что бы то ни стало разоблачить преступника, когда вошел Максимилиано. Папитос открыла ему дверь; он прошел в свою комнату и был весьма удивлен, обнаружив, что в ней горит свет. Но тут увидел, как рассерженная тетушка роется в ящике его комода - и смертельный холод пробежал по его спине: он понял, что тайна его раскрыта. Донья Лупе знала, что делает. Она была человеком весьма здравосмыслящим и пунктуальном - в том смысле, что любила все делать согласно распорядку, а полночь, по ее мнению - неподходящее время для беседы с племянником. Она наверняка разнервничается, начнет повышать голос, а там недалеко и до скандала. Так что надрать ему уши гораздо лучше с утра. К тому же, от переживаний у мальчика может опять разболеться голова, а донья Лупе не хотела становиться причиной его страданий.
Онемевший от ужаса студент неподвижно стоял в дверях комнаты, когда тетя повернулась к нему и весьма многозначительно произнесла:
-Проходи, я уже ухожу. Ложись спать, а завтра поговорим. Нам предстоит долгий разговор.
Она направилась к себе в спальню, но не прошла и десяти шагов, когда ее снова охватил гнев
"Нет, вы подумайте, каков мошенник!.. - воскликнула она, сжимая кулаки. - А впрочем, не стоит заводиться на ночь глядя. Отложим это на завтра... Утро вечера мудренее...

А Максимилиано тоже не мог заснуть всю ночь и все думал о предстоящей беседе с теткой. Его воображение порой рисовало картины столь же ужасные, сколь и величественные, подобные сценам из трагедий Шекспира; а в иные минуты ему казалось, что все обойдется и ничего ужасного ему не грозит.
-Почему же нет, сеньора тетя, почему нет? - повторял он, лежа в постели и пожимая плечами, как если бы стоял на ногах. - Я встретил женщину, которую полюбил, и хочу на ней жениться. Я не вижу никаких препятствий для этого... Нам так хорошо вместе... Разве я каменный?.. Или я не свободен в своем выборе?.. Неужели вы не поймете меня?
Порой он ощущал в себе такую силу и уверенность, что, казалось, готов был немедленно броситься в теткину спальню, распахнуть ногой дверь, поднять ее с постели, с силой встряхнув за плечи и заявить ей в лицо:
-Знайте, что отныне шутки кончились. Если вся моя семья по-прежнему считает меня ребенком, я докажу вам всем, что я уже взрослый.
И тут же он покрывался холодным потом, словно наяву слыша теткин ответ:
-И что же ты сделал для того, чтобы тебя признали взрослым? Вот скажи, что ты сделал для этого?

Когда на следующий день этот славный парень поднялся с постели, донья Лупе уже успела вернуться из церкви - в тот день как раз было воскресенье.
Папитос подала ему шоколад, но он так и не смог сделать ни единого глотка, чувствуя невыносимую тяжесть в желудке - верный признак грядущих неприятностей; примерно такие же ощущения испытывал он перед экзаменами, а также в других сложных ситуациях, когда был напуган или растерян.
Он был так бледен, что сеньоре невольно стало его жалко, когда он вошел в ее кабинет, как входит в зал суда обвиняемый. Окно было открыто, и донья Лупе закрыла его, чтобы его не продуло, поскольку здоровье племянника было для нее важнее любого правосудия. Преступник вошел в кабинет, засунув руки в карманы, одетый для выхода на улицу - в новых ботинках и с кепкой на голове, и при этом такой печальный и подавленный, что даже каменное сердце дрогнуло бы при виде его. Донья Лупе уже сняла свой воскресный наряд, и теперь на ней была ее будничная юбка, на которой кое-где расплылись жирные пятна, и голубой передник; темная шаль обвивала крест-накрест ее внушительный бюст; на голове у нее был черный платок, на руках - красные перчатки, а на ногах - разношенные фетровые боты, такие мягкие, что каждый ее шаг в них становился неслышным, словно у кошки.
Кабинет был очень чисто прибран. Почти все место в нем занимали комод и полированный шкаф в самом простом мещанском стиле. Здесь же стояли диван и кресло, обитые гобеленовой тканью, какие часто стоят в гостиницах; всю мебель хозяйка дома выбирала сама.

Однако самое почетное место занимал огромный потрет покойного супруга доньи Лупе, написанный маслом, представляющий дона Педро Мануэля де Хауреги, известного как де лос Павос, в парадном мундире майора Национальной милиции, с кивером в одной руке и жезлом - в другой. Трудно было представить себе картину, изображенную более яркими красками столь ядовитых тонов и оттенков. Художник, несомненно, превосходил своим талантом любую молочную корову. Донья Лупе, впрочем, считала ее настоящим шедевром и внимание любого гостя прежде всего обращала именно на нее, а именно на цепочку часов бравого майора, на его жезл, эполеты, блестящие пуговицы и кокарду кивера - одним словом, на все предметы из металла, раскрашенные мастером в самые неожиданные цвета и оттенки.

Сие произведение искусство, словно почетный караул, окружали многочисленные фотографии, развешанные в таком беспорядке. что порой они казались живыми существами, бродившими по стене, как им было угодно.

-Ну что ж, сеньор дон Максимилиано, - сказала донья Лупе, сурово глядя на племяниика. - Присядем-ка на минуточку.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118132

Переводчики: passiflora