Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Донья Лупе осталась одна в полной растерянности.

-Папитос! Папитос! Нет-нет, я тебя не звала... Вот полюбуйся... Нет, ты представляешь, какая наглость? Ах, если бы это был не он... да-да, если бы это был не он... Он как будто околдовал меня, словно сердце вырвал. Нет, каков негодяй! Я, конечно, за ним не побегу: не хватало еще устраивать представление для всей улицы на глазах у милиции... Но мы еще посмотрим, что ты скажешь сегодня вечером. Потому что я знаю, что ты вернешься, ты обязательно вернешься, лицемер бессовестный... Короче, Папитос, вот тебе деньги, сбегай купи макарон и сахара. Я сегодня не выйду из дома, меня просто ноги не держат. Я просто в шоке, кто бы мог подумать... Постой, зайди еще в аптеку, попроси у них пузырек рыбьего жира. Они знают, какой, я его уже покупала. Скажи, что я потом заплачу. А впрочем, нет, не надо. Вдруг он не захочет его принимать... Купи розог. Хотя нет, розог тоже не нужно. Короче говоря, сходи в аптеку и купи у них на десять сентимо лекарства от давления - для меня. Вот это как раз то, что мне требуется, а то как бы меня удар не хватил...

Её кровяное давление значительно подскочило и было из-за чего. Никогда до сих пор не видела она в своем племяннике черт независимости, которые были продемонстрированы. Даже никогда не обладал собственной волей. Он всегда был ничтожество, он делал все, что ему говорили, никогда бы ей не пришлось поднять на него руку, поскольку достаточно было поднять бровь чтобы он слушался. Что случилось, с ягненком, чтобы он превратился в какого-то льва? Ум донны Лупе не мог проникнуть в эту глубокую тайну. После гнев и волнений ее охватило разочарование и такая физическая усталость, как будто все утро она болела или работала. Медленно сняла воскресную накидку, и начала одеваться, и снова крикнула Папитос, чтобы ей сказать:
- Приготовь только один чесночный суп. Господин не придет, чтобы пообедать, а если придет, я скажу ему правду в глаза.

Взяла маленький стульчик, на который садятся, когда шьют, и поставила его на балконе. У нее болела поясница и пока она садилась, охала. При шитье она всегда была в очках. Потом положила их и стала просматривать какое-то постельное белье в корзине для одежды. Донна не боялась работать в воскресенье, потому что после стольких лет свободомыслящей супружеской пропаганды Хауреги из ее головы были выбиты религиозные предрассудки. Потом отправилась на обычное место к стеклянной двери с витражом и начала штопку. На балконе было два-три горшка и она смотрела на улицу, через пространство, которое открывали между собой засохшие ветки. Комната была обращена на улицу и очень хорошо было видно людей, которые шли куда им надо было идти. Но улицы „Раймундо Лулио“ и „Донна Хуана Австрийского“, которые пересекались здесь были пустынные, как в деревне. Единственное развлечение донны в эти часы было смотреть, кто-то входит в ближайшую мастерскую автомобилей или в типографию напротив, или, донна Гильермина Пачеко идет и скрывается на улице Албуркерке. Это было замечательное место. Это был тот случай, чтобы подумать - с тряпками поверх юбки, с иглой в руке, в очках, с корзиной для одежды, и с котенком играющим с клубком в ногах. В этот день, как никогда раньше, донья была под властью долгих размышлений.

„Всю свою жизнь я отдала в жертву на это... Он ничего не знает, не знает, как это трудно? Поставили тарелку перед ним, и что он знает, сколько мучений надо, чтобы она попала на стол?... Если я скажу, что каждое зернышко нута иногда было, как жемчужина!... А сколько стоило донести его до дома!... Не знаю, что бы стало со мной без господина Торкемада, ни с Макси без меня. Хороший бы увидеть его жизнь, если бы он не сел в спасательную шлюпку, потому что я сделала для него больше, чем для его братьев! Скажи мне, ты дурак, если бы я не работала, как раб, чтобы заработать хлеб и поставить этот дом на ноги; если бы не думала так, как я думаю, напрягая ежечасно все складки своего мозга, и не было бы этих даров, которые бог мне дал, что бы случилось с вами, неблагодарный? Ах! Если бы был жив мой Хауреги!“

Память о покойном, оживала всегда, когда донна попадала в беду, и ей стало очень грустно. Она находила утешение от огорчений в сладких воспоминаниях о днях счастливого брака: Хауреги был самый лучший из всех мужчин и великолепный муж. „Ах, мой Хауреги“, восклицала она, вкладывая всю свою душу в этот вздох.

Дон Педро Мануэль де Хауреги служил в Королевском корпусе, как алебардист. После падения монархии он занялся торговлей и очень гордился - тем что был честен - он был настолько честным, что смог оставить в наследство только чуть больше пяти тысяч реалов. Он был родом из провинции Леона и получал партии яиц и другие предметы для птичьего рынка. Как и все леонские, саморские и сеговийские фермеры, разводившие индеек, он хорошо зарабатывал, и круг его общения составляли другие такие же фермеры, за что он и получил прозвище де лос Павос, которое затем перешло по наследству к донье Лупе. На Рождество Хауреги получал масло Асторга и в его дом приходили получать и оставлять суммы все курьеры из Ла-Марагатерия. В политической жизни дон Педро участвовал активно, он был одним из корифеев Национальной полиции, и был настолько сдержан, что только один-единственный раз сделал восторженный крик: „Да здравствует Елизавета II.“ Когда этот благословенный человек умер, донна бы тоже умерла если бы горе могло убить. И не думайте, что вдове не хватало претендентов на руку и сердце; среди них был один дон Эваристо Фейхо - полковник армии, который ухаживал за ней и не оставлял её в покое. Но преданность к памяти ее честного Хауреги превозмогала все земные интересы донны. После того, как пришлось воспитывать и проявлять заботу о ее племяннике, это подействовало отвлечением и оздоровлением ее души. Торкемада, и работа тоже, ей помогали жить и терпеть боль... шли Годы, она получала деньги, и постепенно пришло время, которое мы описываем. Донне было уже пятьдесят, но она очень хорошо сохранилась, что ей, казалось, не больше сорока лет. В молодости было хорошее тело и дряблое лицо, в котором проскальзывало далекое сходство с Хуаном Пабло. Ее темные глаза сохранили живой молодой блеск, но выражали некоторую властность на сером ее бесцветном лице. На верхней губы, тонкие и фиолетового, как края свежей раны не замечал очень нежный мох - как будто наболи усики, преждевременно развитой мальчик. Нежные волосы ее не портили, напротив, были, пожалуй, единственным красивым штрихом на этом лице, напоминающем средневековый рисунок. Над верхней губой был тонкий шрам от недавней раны, и по какой-то прихоти природы этот шрам перерастал в очень красивой родинку, из которой выходили две или три рыжие волосинки, блестящие в свете, как медные проволочки. Бюст у нее был хороший, но, как мы увидим в дальнейшем, в нем было кое что подправлено.

Донья Лупе была наделена умом, и, она любила и прославляла всегда это свое качество. Самовлюбленность, вселяет в некоторых людей высокомерие, а у вдовы Хауреги было убеждение, что она обладает интеллектуальным превосходством и это порождало стремление ее управлять поведением других, давать практические советы и подсказки. Она была из того типа необразованных людей, которые находили своё выражение в жестком характере, а жестокость своего эгоизма она скрывала под красивыми фразами, чтобы выглядеть глубоко начитанной.

После воспомнаний о покойном Хауреги ее мысли снова вернулись к племяннику. Этих двоих она в своей жизни любила больше всего на свете. Она поправила очки, съехавшие на самый кончик носа, и продолжала:
"Нет уж, со мной шутки плохи. В дом я его не пущу, это как дважды два четыре. Ради него самого мне придется приложить все усилия, чтобы выбить из него эту дурь, потому что я люблю его, как любила бы родного сына... А я-то надеялась, что он женится на Руфине или, на худой конец, на Олимпии!.. Хотя Руфина Торквемада мне нравится больше. Какая же я была дура! Ведь я же видела, как он хмурился и прятался, когда к нам приходила донья Сильвия с дочерью, я должна была понять, что он их боится, как черт ладана. Но вы, сеньора, надеялись, что чувства со временем придут. И теперь он уже несколько месяцев в когтях у этой женщины, он проводит с ней целые дни... Нет, я просто поверить не могу, я должна своими глазами это увидеть... И еще одно: каким образом он сумел удержать ее так надолго? Ведь подобным особам нужны деньги, и немалые. А его копилка по-прежнему полна, она нисколько не полегчала..."

Затем мысли доньи стали такими неприятными, что невозможно было следовать им. Разум ее был похож на доску среди яростных волн, которая то погружается, то плывет на поверхности. В течение всего этого дня грусть не покидала её. Когда стемнеет, она жаждала его домой, чтобы сбросить на него горячую лаву вулкана, который бушевал в ее груди. Он пришел домой очень поздно, когда тетя его уже сидела за столом и ужинала. Максимилиано, серьезный и немного смущенный, сел молча за стол. Начал есть с аппетитом, холодный суп, бросая беспокойные взгляды на тетку, которая избегала смотреть на него... чтобы не сломаться... „Я потерплю - думала она, - пока он поест... А как я вижу, он голоден...“ Время от времени юноша тяжело вздыхал, посматривал на тетку, как будто хотел с ней объясниться. Донна Лупе была готова много раз разорвать молчание, но сдерживалась, т.к. боялась, что мужское упрямство, выраженное утром, вновь проявится. Наконец юноша взял несколько изюминок, которые были приготовлены на десерт, и отправился в свою комнату. Донна вонзила взгляд в спину, и разъяренная, едва сдерживающая слова, которыми был наполнен ее рот, побежала за ним. Бедный мальчик зажег газовую лампу в комнате, когда хозяйка появилась в дверях, крича, со всей силой своих легких:
- Мошенник!

Максимилиано не дрогнул даже когда донна повторила то же слово в четвертый или пятый раз. И это слово, как будто выпустило пробку с её гнева, потому что после него, как ливень побежали жалобы на утренний поступок мальчика.
- Я Не хочу сейчас говорить о причине, - добавила она, - эта девушка, о которой вы лепетали... и которая, без сомнения, плохо влияет на вас из-за своего воспитания. Я возвращаюсь к вашему поведению утром. Может быть, вы считаете тетю за какую-то старую тряпку?

Мальчик присел на стул рядом с кроватью и ждал схватки, не глядя на свою судью. В зубах он держал зубочистку, которую с нервной готовностью двигал из стороны в сторону. Большой страх, который вдохнула его тетя, прошел.Как некоторые трусы становятся смелыми, после первого выстрела, так и Максимилиано, однажды ослушавшись сегодня утром, он чувствовал свою освобожденность от вводившей его в застенчивость уздечки. Застенчивость его была только проявлением нервозности, в которой немалую часть занимали привычки внушенного послушания и трусости. Так как он не обладал сильным духом, эти привычки и нервная его предрасположенность образовали оболочку обвалакивающую его характер, но энергия, собранная в его теле, которая долго боролась, чтобы выйти, поднялась, чтобы растопить кору. Застенчивость, ложное смирение, как и внутренняя энергия не находили опоры в слове, потому что обычное послушание не позволило ему спорить, не могло пробить корочку и рассыпалось. Наконец, то, что не смог сделать сделать словом, было сделано одним смелым поступком. Он разбил оболочку, Максимилиано стал более смелым и был готов воевать. То что раньше ему было как поднять гору, теперь все ему казалось, легким, как перышко.

Послушал спокойно излияния тетки. Сколько из ее аргументов, настолько горячих, но не логичных, он мог бы опровергнуть. Но, черт возьми, он должен был доказывать все на словах, в которых он еще не силен, следовательно, доказывая делами. Здесь действительно было очень сильным. Когда его тетя перевела дыхание и запыханная упала на стул, Максимилиано заговорил. Но это были не какие-либо рассуждения. Он как будто бросил свое сердце и бросил его на постель так, как бросил сломанную копилку.

-Я очень ее люблю, - сказал он своей тетке, не глядя на нее и сам удивляясь, с какой легкостью произносит эти слова. - Да, я очень ее люблю, она - вся моя жизнь, и ни семья, ни законы не смогут разлучить меня с ней... Если бы мне пришлось выбирать: жить без нее или умереть - я тысячу раз выбрал бы смерть, и неважно, буду ли я убит или сам умру от горя... Я полюбил ее с той минуты, как впервые увидел, и не перестану любить ее, пока я жив... Так что бесполезно становиться у меня на пути: я смету все преграды, даже если бы передо мной воздвигли каменную стену... Вы видели, как в цирке наездники прорывают обручи, затянутые бумагой, когда прыгают через них? Так же и я сломаю стену, которую посмеют воздвигнуть между нами.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118135

Переводчики: Allaall, passiflora