Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

Эти слова прямо-таки потрясли донью Лупе, и гнев ее сменился жалостью.

-Многое я повидала в своей жизни, - сказала она, качая головой из стороны в сторону, словно китайский болванчик, - но такого еще не встречала. Я вырастила тебя, дала тебе образование... Конечно, ты уже взрослый, и у меня больше нет над тобой власти... Если ты решил погубить себя - что ж, воля твоя. И не лезь ко мне со своими лицемерными поцелуями. Я тебя растила, учила, я была тебе вместо матери. Ну скажи мне, разве это не так?

- Конечно, да - ответил Максимилиано, - но я боялся жить, тетушка. Теперь, когда все рассеялось, мне кажется, что это самая легкая вещь в мире. Простите мне, я признаю, что воспитан плохо. Но у меня заплетался язык, когда я хотел что-то сказать, и весь потел. Вы приучили меня говорить с вами только о моей головной боли, как я считаю будет ли дождь, или нет, что для других такие мелочи. Слушайте, после того, как я столько молчал, сейчас мне кажется, что будет удар, если я не расскажу вам все. Я встретил её три месяца назад. Она была бедная, и очень несчастна.

-Знаю, знаю, мне уже говорили, как скоро и каким путем она выбралась из своей нищеты. А ты слишком доверчив, - сурово произнесла донья Лупе.

-Не слушайте этих сплетен... - возразил Максимилиано. - Эти мужчины - настоящие подонки. Или вы не согласны, что они - настоящие подонки? Ну, признайтесь, разве я не прав? И если она встретила на своем пути достойного человека - разве он не поможет ей исправиться?

-А ты, ты... - в ужасе воскликнула вдова Хауреги. - ты решил стать ее спасителем!

-Постойте, тетя! Не судите о ней так поспешно, - воскликнул Максимилиано. Он был немного смущен, потому что не мог найти нужных слов. - А что, если она раскаялась? Она ведь совсем не такая плохая, как вы говорите. Она ангел...

-Ангел - с панели! - хмыкнула тетя. - Вот уж благодарю покорно!

-Поверьте мне, когда вы с ней познакомитесь...

-Я... я с ней познакомлюсь? Нет уж, уволь меня от такого знакомства! И повторяю, что ничего хорошего ты от этой своей овцы не дождешься. А впрочем, прошу прощения: это даже не овца, это настоящая блудливая коза, иначе и не скажешь!

-Нет, она совсем не такая... она... Я даже не могу выразить словами, какая она... Скажите мне только одно, тетя: разве та, что стремится к честной жизни, не достойна того, чтобы стать порядочной женщиной? Вы ведь скажете, что это не так? Но я не согласен с вами, совсем не согласен.

-А ты сам думаешь, что мечтать о честной жизни - это то же самое, что ее вести? - усмехнулась тетя.

-Если судить с точки зрения нашей морали... вновь заговорил племянник. - Если рядом со мной она сможет начать достойную жизнь, а без меня она пропадет - как я могу ее бросить? Или, как вы говорите, послать ко всем чертям? Разве это не естественно, не человечно - принять ее и спасти? Разве может быть цель более достойная и более, я бы сказал... христианская? Неужели вы не способны преодолеть свой эгоизм и взглянуть на дело с другой стороны?

Бедный парень! Он в самом деле поверил, что совершенно сразил тетушку этим последний аргументом, и теперь наблюдал за ней, выжидая, что же она скажет. А донья Лупе в первую минуту и в самом деле несколько растерялась, не зная, что и сказать. Но в конце концов взяла себя в руки и презрительно бросила:

-Ты сошел с ума. Ни один человек, имеющий хоть сколько-то мозгов, не влипнет в подобную историю. Короче, я ухожу, а ты остаешься, поскольку, если я останусь, я тебя просто ударю. Да-да, мне не останется ничего другого, кроме как изломать об тебя свою метлу. Я не могу этого допустить, потому что знаю тебя; ты еще слишком молод для любви, а уж разочарования в этой любви ты точно не перенесешь!

Максимилиано схватил ее за рукав и заставил снова сесть.

-Послушайте, тетя... Я вас очень люблю, я обязан вас жизнью, и даже если вы хотите поссориться со мной, у вас это не получится... Ну посмотрите... Что же я сделал такого, что вы так сердитесь; я не вижу в этом ничего плохого, я хочу поступить, как благородный человек, совесть моя чиста, я спокоен и счастлив, как если бы сам Бог внутри меня говорил: благословляю! Почему вы не можете понять, что мы пришли в этот мир не только для того, чтобы есть, спать, гулять и переваривать пищу? Нет, мы пришли для чего-то другого. И если я чувствую в своей душе большую силу - настолько большую, что мог бы спасти чью-то душу, я должен это сделать, чтобы не дать ей погибнуть в этом жестоком мире.

-То, что ты сейчас испытываешь - это не любовь, - заявила донья Лупе, из последних сил стараясь сохранить лицо и сыграть свою роль до конца. - Это желание, глупое, безмозглое желание, которым охвачено твое тело... и ничего более. И тебе не удастся разжалобить меня своими красивыми словами. Не сомневаюсь, что по ночам ты не терял времени даром и узнал немало новых слов и цветистых фраз, которые повергли бы меня в ужас... Я вижу, ты стал настоящим поэтом... во всех смыслах этого слова. Да только я-то знаю, что все поэты - лжецы, а тот, кто им поверит - дурак. А ты уже не тот мальчик, которого я растила. Как ты меня обманул! И ради кого - ради этой женщины, этой вертихвостки, этой девицы с панели!.. И я теперь должна принять ее в свой дом, в лоно нашей семьи... Ну уж нет, если так, то я тебя знать не желаю. Имей в виду: с этой минуты я больше не твоя тетя Лупе... И я только из жалости не вышвырну тебя на улицу, потому что еще надеюсь, что ты раскаешься и попросишь прощения.

Максимилиано, уже совсем успокоившись, неуверенно кивнул.

-Я прошу прощения лишь за то, что молчал до сих пор; больше мне не в чем каясться. Но я должен сказать еще кое-что, о чем вы еще не знаете. На что, вы думаете, она жила все эти три месяца? Ах, тетушка! Я разбил свою копилку; в ней было около трех тысяч реалов, и этого оказалось достаточно, чтобы вести скромную жизнь, ведь она такая разумная, такая бережливая. Да, она очень бережлива, тетушка, и никогда не тратит больше необходимого.

Однако донью Лупе в минуту ее гнева ожидало еще одно открытие - на сей раз из области экономики.
Молодой человек взял с комода копилку и показал ее тете, рассказывая ей о своих проделках как о самых будничных делах.
-Вот посмотрите, я забрал свою копилку, а вместо нее купил другую, точно такую же. Я разбил прежнюю копилку, отобрал золото и серебро, а новую доверху набил медяками, на которые разменял две песеты, чтобы она не отличалась по весу... Хотите взглянуть?

Прежде чем донья Лупе успела ответить, Максимилиано швырнул копилку об пол, и груды медяков раскатились по всей комнате.

-Да я вижу, вижу, что ты не терял времени даром, - заметила донья Лупе, собирая мелочь. - А что ты будешь делать, когда у тебя закончатся деньги? Придешь ко мне их клянчить? Ах, как плохо ты меня знаешь!

-Когда у меня закончатся деньги, мне поможет Бог, - с пафосом заявил Максимилиано.

Лицо его пылало, глаза сверкали. Никогда прежде донья Лупе не видела такого огня в этих глазах, такой живости чувств - на этом лице.
Подобрав с пола обе половинки разбитой копилки, тетушка сложила их вместе и, завернув в газету, швырнула на комод.

-Вот тебе твой подарок на свадьбу, - с презрением бросила она.

Максимилиано поднял тяжелый сверток и запер его в ящик комода. Затем надел плащ. Донья Лупе не посмела его удерживать. Как бы не бушевала в ее душе оскорбленная гордость, как бы не хотелось ей поставить на место расходившегося племянника - какое-то необъяснимое чувство внезапно сжало ей горло, не позволяя вымолвить ни единого слова. Эта увядающая женщина всегда считала безусловной и неоспоримой свою власть над этим юношей; теперь же она увидела, какую великую силу, вполне способную противостоять ее собственной, явило собой его чувство к той неизвестной девушке. Нельзя сказать, что донью Лупе испугало это открытие, но все же внушило ей некоторое уважение.

Да, конечно, этой женщине, которая спала сном праведных после того, как вместе с Торквемадой отнимала у несчастных должников их последнее достояние, нелегко было понять чувства своего племянника, явившиеся перед ней во всей своей откровенности. Если он так любит ту женщину, разве вправе донья Лупе мешать ему жениться на ней? И если она так стремиться стать порядочной женщиной ( а ее бережливость была в глазах доньи Лупе верным признаком порядочности), то кто вправе преграждать ей путь к исправлению?
Сердце доньи Лупе внезапно преисполнилось угрызениями совести. Ведь оно вовсе не было каменным, это сердце - если, конечно, дело не касалось долгов и кредитов. В конце концов, эти порочные девицы, если они не охвачены безумной страстью, нередко оказываются весьма рассудительны и благоразумны.

На следующий день, после очередной ссоры с племянником, донья Лупе наметила план дальнейших действий. Не оставалось никаких сомнений, что страсть Максимилиано действительно была сильной и глубокой и являлась для него неисчерпаемым источником внутренней силы. Вставать на пути этого чувства было столь же бессмысленно, как пытаться остановить волну-цунами. Весь день донья Лупе размышляла, что же ей теперь делать, и, поскольку она привыкла смотреть на вещи реально, в конце концов признала, что спорить тут бесполезно, и смирилась с выбором племянника как со свершившимся фактом. То, что произошло, казалось ей ужасным, диким, она до сих пор не могла поверить, что ее Макси на такое способен - однако это было так, и ей ничего не оставалось, как смириться. С тоской и унынием думала она о том, что революционная зараза, отравившая общество, теперь проникла и в частные дома; что эта зараза не подвластна никакой логике, которой не терпит сама ее природа; что в сложившихся обстоятельствах было бы просто безумием идти напролом, а лучше подумать о том, как направить эту стихию в безопасное русло. Итак, она решила не вставать на дороге у этой неукротимой революции, разыгравшейся в ее собственном доме, которая неминуемо смела бы ее прочь со своего пути. Вместо этого она попыталась найти некоторый компромисс в отношениях с племянником, который второй день подряд с маниакальным упорством рассказывал ей все новые подробности о своей невесте, надеясь, что тетушка не устоит перед искушением посмотреть на нее и поучить ее жизни. Сказать по правде, донья Лупе уже остыла и почти не сердилась; однако притворялась, будто по-прежнему очень сердита,
и молила Бога, чтобы Макси не распознал этой ее игры.
-Даже не надейся, ноги моей там не будет, - заявила она. - Я уже сказала, что не желаю знать, какого цвета глаза у твоей подруги: черные, желтые или серо-буро-малиновые. И не надо ко мне подлизываться. Ты мне и так все уши прожужжал, какая она необыкновенная, но мне все равно. На что ты рассчитываешь: что я все брошу и побегу на нее любоваться? Если так, то ты просто глуп!..

А поведение самого Максимилиано сделалось весьма странным и переменчивым. Порой он проявлял настоящие чудеса остроумия и находчивости, а иногда, напротив, оказывался в своей задумчивости настолько слеп, что мог не заметить лошадь у себя перед носом. Подобным же образом обстояли дела и в отношении учебы: и здесь он оказывался то чрезвычайно сообразителен, то, напротив, непроходимо туп, чем едва не доводил до своих несчастных преподавателей до сумасшедшего дома.
Кстати говоря, в конце концов молодому человеку удалось-таки заглянуть в сердце доньи Лупе и узнать, что она готова пойти на мировую, несмотря на все свои резкие слова, которыми пыталась прикрыть свои истинные чувства. А кроме того, он нашел тот самый неопровержимый аргумент, котороый помог бы ему окончательно склонить донью Лупе на свою сторону. Ход его рассуждений был таков: "Моя тетя смягчается, она определенно решила сменить гнев на милость. А поскольку Фортуната не задолжала ей денег и никогда не задолжает, ибо я ей этого не позволю, то рано или поздно непременно настанет день, когда они станут настоящими подругами".

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118136

Переводчики: passiflora, Allaall