Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

Донья Лупе, в общем, и была такой, какой ее в нескольких словах описал племянник: благоразумной и практичной. Она снисходительно взирала на человеческие слабости и умела прощать обиды и душевные раны, нанесенные ей близкими. Но при этом никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не простила бы она неуплаченного долга. В ней словно уживались два разных человека: женщина и кредитор. Она была милейшей сеньорой и замечательным другом, но упаси вас Бог спутать эти две ее различные ипостаси! Самого обычного векселя, выданного и подписанного самым скрупулезным образом, было достаточно, чтобы превратить нежную подругу в настоящего василиска, а сердобольную христианку - в сурового и неумолимого судью.

Раздвоение личности этой сеньоры отразилось даже на ее теле, что произошло благодаря роковому вмешательству неумолимой и беспощадной хирургии. Дело в том, что у доньи Лупе недоставало одной груди, которую ей пришлось ампутировать по причине опухоли еще при жизни ее супруга. Но, поскольку она всегда гордилась своей фигурой и носила корсет даже дома, недостающая часть тела успешно маскировалась при помощи ватных подкладок. Так что со стороны казалось, что обе груди на месте; в действительности же лишь одна из них была из плоти, а другая - из бесчувственной ваты, и в нее можно было вогнать хоть кол - хозяйка все равно ничего бы не почувствовала.
Так же и сердце ее было наполовину из плоти, наполовину - из ваты. Таким образом, характер ее взаимоотношений с людьми определялся тем, с какой половиной ее сердца человек имел дело, и каждый, кто пожелал бы взять у этой сеньлоры ссуду под проценты, имел дело с ватной, бесчувственной половиной ее сердца..

Пока был жив ее муж, она была совсем другой. Ей истинно повезло, что ее потребности не превышали тех денег, которые Хауреги давал ей на хозяйственные расходы. Когда же донья Лупе овдовела и осталась с четырьмя и пятью тысячами реалов, не считая всякой рухляди, она сначала хотела открыть небольшую гостиницу, однако Торквемада отговорил ее от этой идеи, разъяснив, что деньги можно вложить с гораздо большей пользой и меньшим риском.
Донья Лупе с успехом повела дело, в скором времени приобретя все качества идеального ростовщика. В груди ее словно что-то щелкнуло, превратив ее в черствую, безжалостную и непреклонную особу, какой она становилась, когда наступало время уплаты долгов.
В первые годы после смерти мужа эта сеньора весьма нуждалась в средствах, поскольку, несмотря на то, что ее доходы заметно увеличились, очень много денег уходило на ремонт дома и поддержании его в приличном состоянии. Но ее природная бережливость и рачительность сотворили чудо, и вскоре благосостояние этой женщины стало расти, несмотря даже на то, что немало средств уходило на лекарства для Максимилиано, а также на его образование.
Она действительно очень любила своего племянника и прилагала все усилия, чтобы он ни в чем не нуждался - против этого никак нельзя было возразить. И его благополучие действительно имело для нее очень большое значение. Вот только когда она рассказывала соседям, что занимается этим делом исключительно ради него, она несколько кривила душой, пытаясь как-то облагородить свой эгоизм и алчность. На самом же деле донья Лупе занималась ростовщичеством ради собственного удовольствия, которое она нашла в этом деле благодаря усилиям Торквемады, и даже если бы у нее не было никакого племянника, она все равно бы им занималась..

Когда же пришли лучшие времена, и капиталец вдовы составил уже около двух тысяч дуро, для нее началась сплошная полоса успеха, сулившая ее делу невероятное прецветание в самом недалеком будущем.
Однажды в сети этих двух ростовщиков попался некий горемычный сеньор, человек скорее неудачливый, нежели по-настоящему испорченный (к слову сказать, он был генеральным директором какого-то солидного учреждения и продолжал жить на широкую ногу, несмотря на то, что его уже в четвертый раз призывали к ответу за неуплату долгов). За три года капитал доньи Лупе, составлявший поначалу две тысячи дуро, вырос, как на дрожжах - за счет обновления курса облигаций и начисления процентов, и все говорило о том, что в будущем он будет только расти, ибо первоначальные два процента годового дохода теперь выросли до четырех.
Так вот, из этой несчастной жертвы Торквемада в свое время сумел вытрясти намного больше, поскольку ему в итоге досталась роскошная мебель того сеньора, а это был весьма жирный кусок! А впрочем, сеньор это вполне заслужил. После этого он получил теплое местечко где-то на Кубе, затем был переведен на Филлиппины, и вот теперь уже в четвертый раз оказался в когтях этих двух вампиров. А поскольку в колониях нет денег, то кажется весьма маловероятным, чтобы этот несчастный смог там разбогатеть. И кто только придумал, что Америка - для американцев? Что за бред? Америка - для мадридских ростовщиков.

Короче говоря, к тому времени, как донья Лупе появилась в нашей истории, ее капитал составлял уже около десяти тысяч дуро, вложенных частично в акции, а частично помещенных в банк под проценты, которые приносили ей гораздо больший доход, нежели все должники, вместе взятые.

Мало-помалу он словно наложил на нее отпечаток собственной личности, что выражалось в манере работать и держаться с людьми на дружеской ноге - примерно так, как переносится на бумагу изображение путем оттиска или трафарета. Всякий раз, когда, обстряпав очередное дельце, дон Франсиско приносил ей деньги, вдова так откровенно радовалась, что, казалось, все поры ее души раскрывались ему навстречу, и тогда характер Торквемады словно проникал через них внутрь, в самую суть ее личности, чтобы окончательно завладеть ею.

Супруга Торквемады была так на него похожа, что донье Лупе порой казалось, что она говорит не с ней, а с самим доном Франсиско. Что же касается взаимоотношений этих двух сеньор, то нужно сказать, что донья Сильвия также оказывала на свою подругу большое влияние, и даже сумела наложить на донью Лупе отпечаток собственной личности.
Это была крупная мужеподобная дама; когда она погружалась в кресло, по шкафам дрожала и звенела посуда.
А сколько раз она , бывало, караулила на улице должников, словно наемный убийца незадачливую жертву, чтобы устроить им скандал и безжалостно опозорить при всем честном народе. Вдова Хауреги ей даже завидовала: ведь ее собственная врожденная деликатность и тонкое воспитание не позволяли ей вести себя подобным образом, всякий раз одерживая победу над ее желанием вернуть свои деньги.
Что, впрочем, не помешало ей вместе с подругой однажды заявиться в дом одной горемычной вдовы, задолжавшей им деньги, и жадно приценяться к ее мебели, убедившись, что она не может вернуть долг. Обе эти гарпии обменивались многозначительными фразами прямо на глазах у несчастной жертвы, которая едва не умирала от страха.
-Вот эту жаровню возьмете вы, - распоряжалась донья Сильвия. - А я заберу комод.
После чего заранее вызванные носильщики невозмутимо уволокли из дома поименованные вещи, выбросив прямо на пол угли из жаровни и белье из комода. А несчастная должница готова была отдать все что угодно, лишь бы эти два исчадия ада поскорее убрались прочь.

Эта самая жаровня теперь стояла в гостиной доньи Лупе, но та никогда ею не пользовалась. Максимилиано прекрасно знал, откуда она там взялась, а также, откуда появились буфет в той же гостиной и превосходный гардероб в спальне доньи Лупе. Таким же образом появился у них и письменный стол, за которым студент готовил уроки, и чудесный фарфор, который подавали на стол по торжественным дням, был приобретен едва ли за пятую часть их настоящей цены, также в уплату долга - и все благодаря усилиям тетиной близкой подруги. Ведь это именно донья Сильвия занималась столь неприятными делами: сама донья Лупе нипочем бы на такое не осмелилась.
Так что и большое серебряное блюдо, и два подноса из того же металла, и серебряный же чайник, которым эта достойная сеньора особенно гордилась, также появились в доме благодаря этой самой близкой подруге, которая у кого-то забрала все эти вещи в счет неуплаченного долга.
Максимилиано была известна история появления у них каждой вещи - впрочем, некоторые детали этих историй донья Лупе изрядно смягчала в своих рассказах, чтобы не шокировать мальчика.
Что же касается драгоценностей, дамских нарядов, кружев и манильских шалей, то все это прежде, чем стать собственностью, доньи Лупе, долго лежало под спудом, а потом попало в руки некоей перекупщицы по имени Маурисия ла Дура. В былые времена эта женщина частенько наведывалась к ним в дом, но потом куда-то исчезла, о чем донья Лупе весьма сожалела, поскольку, несмотря на то, что Маурисия была распутной и скандальной особой, дело свое она знала превосходно. Максимилиано и сам видел, как робко и деликатно его тетя вела себя с должниками; собственно говоря, именно это и добавило ему решимости.
"Если я женюсь на Фортунате, - думал он, - и если злая судьба заставит нас просить милостыню на улице, то первым делом и пойду к тете и попрошу у нее в долг пару песет. По-родственному, разумеется.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118137

Переводчики: passiflora