Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть IV. Nicolás y Juan Pablo Rubín.-Propónense nuevas artes y medios de redención. Глава 1.

В глубине души донья Lupe, была склонна к примирению со сложившимися обстоятельствами; но продолжала проявлять разумную непреклонность, до тех пор, пока не приедет Хуан-Пабло.
Однажды утром, когда Максимилиано еще спал, он сквозь сон услышал странный шум на лестнице и в коридорах. Это были топот и крики носильщиков, таскавших какие-то мешки, среди которых отчетливо выделялся голос его брата Хуана-Пабло; и этот голос заставил его содрогнуться, напомнив о недавних страхах, которые ему как будто удалось преодолеть.

Ему совершенно не хотелось вставать. Он слышал, как его тетя торгуется с носильщиками, выясняя, должна ли она заплатить им по три реала, или хватит двух с половиной. Потом он слышал, как Хуан-Пабло и тетя о чем-то беседуют в столовой. Должно быть, они говорят об этом самом... Даже наверняка, потому что он знал, что его тетя не станет долго держать внутри себя такие важные вещи. Потом он слышал, как его брат умывался в соседней комнате, как донья Лупе принесла ему полотенце, после чего они долго о чем-то шептались. Максимилиано догадывался, что они говорят о наследстве, но при этом сердце ему подсказывало, что не только о нем. Он пытался успокоиться, напоминая себе, что его брат - самый добрый и умный из всей семьи, и всегда заботился о других.

В конце концов он нехотя встал. Потом умылся, оделся, но долго не решался выйти из комнаты, стоя возле двери, положив ладонь на дверную ручку. Он был бледен и выглядел довольно жалко. Когда он обнял своего брата, он сразу понял по его виду, по интонациям его голоса, что тот уже знаком с его великой, невероятной историей. Молодому человеку вовсе не хотелось новых объяснений и споров в такую минуту, тем более, что он уже опаздывал на занятия.
Во все время уроков он не находил себе места, непрестанно думая, что его брат в это время говорит и делает. Он глубоко вздыхал, терзаемый неизвестностью. Его мучил страх, тот самый страх, что был его главным врагом на протяжении всей жизни. Хотя он понимал, что лучше было бы открыться брату, рассказать ему самому, прежде чем он узнает обо всем от доньи Лупе, и та убедит его встать на свою сторону против Максимилиано.

Вскоре все должно было разъясниться. Когда Максимилиано вышел к завтраку, Хуан-Пабло уже сидел за столом, а немного погодя появилась донья Лупе с подносом, на котором стояла яичница и тонко нарезанные ломтики ветчины. В этот день сеньора пребывала в добром расположении духа, потому что Папитос вела себя хорошо - как всегда, когда бывала в ударе, и работа кипела у нее в руках. -С этой мартышкой не соскучишься, - говорила сеньора. - Даже если бы мы вдруг заскучали - уж она-то всегда найдет, чем нас развлечь. Но если она захочет, она может быть настоящим золотом. По крайней мере, я знаю, как с ней управиться. Когда я взяла ее в дом, она была настоящей маленькой дикаркой; но теперь она понемногу исправляется. Она была очень голодной и жадной, и я места себе не находила, когда посылала ее в лавку: непременно что-нибудь там стащит. Ты мне не поверишь, но она ела сырые макароны. Ты знаешь, я ведь вытащила ее из большой корзины, возле "Четырех дорог" - голодную, одетую в лохмотья. Вернее, она сама оттуда вылезла, чтобы попросить у меня грошик. Отсюда и все ее дурные привычки - от прежнего бродяжничества. Но благодаря моей системе воспитания она исправится. Шлепок здесь, подзатыльник там - и со временем я сделаю из нее настоящую женщину, в полном смысле этого слова.

-В Мадриде так трудно найти хорошую прислугу, - заметил Хуан-Пабло, - что вы могли бы закрыть глаза на ее маленькие недостатки.

Во все время завтрака они говорили о прислуге, то и дело поглядывая на Максимилиано, как будто спрашивая, что он думает по этому поводу. Молодой человек заметил, что брат стал относиться к нему серьезнее, что говорило о том, что он наконец-то признал его взрослым человеком, а не вечным ребенком. Студент боялся, что он станет насмехаться над ним, что было для него еще хуже, чем если бы тот устроил ему отцовскую выволочку. Но Хуан-Пабло, судя по его холодно-безразличному тону, не собирался делать ни того, ни другого. После обеда у него случился приступ мигрени, и он лег в постель в самом скверном расположении духа. Весь вечер и почти всю ночь ему казалось, будто его голову сдавили тисками; эта проклятая мигрень всегда угнетала его сильнее, чем более серьезные заболевания. Конечно, у него приступы мигрени проходили не столь мучительно, как у Максимилиано, и с ними легко было справиться, просто заснув. Но частые переезды и усталость последних дней дали себя знать, так что приступ мигрени, случившийся с ним этим вечером, окончательно лишил его терпения. До поздней ночи проклинал он свою судьбу, пока, наконец, не забылся тяжелым сном.

Между тем, донья Лупе была крайне возмущена тем безразличием, с которым Хуан-Пабло принял известие о скорой женитьбе брата. Сперва он как будто нахмурился, потом сказал, что его брат сошел с ума, но в конце концов равнодушно пожал плечами:
-И что я могу сделать? Он уже взрослый. Давно пора.

Максимилиано, как и его тетя, тоже заметил, что его брат чем-то опечален. Сначала он решил, что тот просто устал, но потом вспомнил, что он сам проспал добрых двенадцать часов, но при этом опечален ничуть не меньше. Они не обмолвились ни единым словом о том, что, несомненно, волновало их обоих. Казалось, Хуана-Пабло не интересовало ничего, кроме наследства; говорил он очень мало, но попадал всегда в точку.

-Ты знаешь, что твой брат решил вплотную заняться этим делом? - сказала однажды вечером донья Лупе Макси.

-Каким... делом? - не понял тот.

-Твоим делом. Мы с ним уже дважды это обсуждали. И ты знаешь, что он делает? Пожимает плечами, стряхивает пепел с сигары и говорит, что все образуется.

Для влюбленного было огромной радостью услышать эти слова, они стали настоящим бальзамом для его души. Несомненно, Хуан-Пабло придерживался того разумного правила, согласно которому необходимо уважать чувства и желания, других людей, если хочешь, чтобы они уважали твои. Он был так молчалив, что донье Лупе приходилось каждое слово тянуть из него клещами.

Дона Лупе могла заставить говорить старшего своего племянника, чтобы найти причину его печали, но, как она и предполагала, это связано с политическими проблемами, и не хотела, касаться этого деликатного дела, чтобы не ругаться с Хуаном-Пабло, который был карлистом, а дона как ни странно, была либералом в прямом смысле этого слова. После того, как он служил при доне Карлосе на административно-военной работе, Рубин был выселен из королевской казармы. Его близкие друзья, слышали о клевете и изменнической засаде, но конкретно не знали, конечно, ничего. Из груди его вырывались гневные возгласы, клятвы о мести и горькие обвинения против себя самого: „Я это заслужил, как только я сошелся с этими людьми“. Когда он прибыл в Мадрид, после того как его выгнали из двора дона Карлоса, по старой привычке он пошел к тете, но редко находился дома. Он спал на улице, обедал в кафе или у какой-нибудь подруги и дона тревожилась не напрасно, что такая жизнь идет в разрез с хорошей моралью и бережливостью. Неожиданно мизантроп вернулся на север, заявив, что в ближайшее время еще приедет, и пока он отсутствовал, стало известно о смерти Мелитона Льоренте. Впервые Хуан Пабло понял, что он наследник из письма тетки, что получил в Байоне. Он и без того готов был вернуться в Испанию ,а новости из письма только ускорили его возвращение. Войдя в Сантандер, пошел в Сарагосу через Миранду и, затем, в Молина де Арагон. Десять дней он находился там, чтобы узнать не возникнут ли непреодолимые трудности, чтобы получить наследственный капитал. Это наследство - около тридцати тысяч дору в недвижимости и деньгах, полученных в качестве ренты от усадьбы, снижалось от затрат на передачу прав на имущество - и составило около двадцати семи тысяч дору. Каждый из братьев получил бы по девять тысяч. В Мадрид прибыл Хуан Пабло, Николас тоже приедет, чтобы собрать троих братьев, и приступить к разделу.

Как уже было сказано, донья Лупе избегала говорить о политике с Хуаном-Пабло. По правде сказать, в политике она ни на йоту не разбиралась, и если причисляла себя к либералам, то лишь отдавая дань памяти своему покойному Хауреги, а также из уважения к милицейской форме, в которой любой заморыш выглядит таким молодцом, что хоть портрет с него пиши. Однако если бы ее попросили объяснить, что она понимает под словом "либерализм", она едва ли нашлась бы, что ответить, поскольку мало что об знала - кроме того, что "эти проклятые каркас - совершенно неприличные люди, и что они хотят возродить инквизицию и церковный суд. (?) Эта достойная сеньора так успела надышаться воздухом свободы, которую провозглашали прогрессисты, чей звездный час пришелся на краткий период времени между ее детством и счастливым замужеством с Хауреги, продлившимся двадцать лет, что теперь она не желала ни говорить, ни слышать об абсолютизме. Она не могла понять, как ее племянник, такой умный мальчик, мог примкнуть к этим прохвостам - сторонникам дона Карлоса, этого тирана, деспота и в полном смысле слова пропащего человека.

Что касается религиозного вопроса, то здесь донья Лупе целиком полагалась на мнение своего покойного супруга, который, несомненно, был мудрейшим из людей и уж, наверное, знал, что Богу положено Богово, а кесарю - кесарево... Эту фразу вдова Хауреги с гордостью повторяла при каждой возможности, добавляя при этом, что всегда свято верила в Бога, как учит наша Святая Матерь Церковь, но при этом считала, что чем меньше она будет иметь дело со святыми отцами - священниками и монахами - тем будет лучше. Правда, каждое воскресенье она посещала мессу и время от времени чистосердечно исповедовалась, но все это было ее собственным желанием, и никто ее к этому не принуждал.

В один прекрасный день, они поспорили с племянником на эту тему, они поругались и едва не подрались и с тех пор дона Лупе больше не упоминала о карлистите перед Хуаном Пабло. И когда она увидела его возвращающегося из Королевских казарм с позором, и унижением, хозяйка так обрадовалась, что ей с трудом удавалось скрыть свою радость. Вспомнила своего Хауреги и уместные и правильные вещи, которые он говорил, что те кто общается со священниками- негодяй, - и это все равно, что спать с детьми. "Бедный мальчик сбился с дороги, - думала донья Лупе. - Но он еще может вернуться на праведный путь, если выбросит свои бредни из головы и отречется от этого трутня Карла Седьмого".

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118138

Переводчики: passiflora, Allaall