Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

В эту ночь Макси спал от убаюкивающей его надежды. Знаком примирения, был тот факт, что его тетка не говорила так сердито, как будто он стал уже мужчиной. Иногда даже казалось, что он внушает некоторое уважение выдающейся мадам. Выходит, что вы должны казаться жестокими и жесткими, чтобы вас уважали!... На самом деле дона Лупе начала было снова обращаться к нему с обычной озабоченностью. Выкладывала на стол блюда, которые он любил, а в комнате его не забыла ничего для его удовольствия и удобства. Наконец, бедный мальчик был удовлетворен, он чувствовал, что почва под ногами его отвердела, и чувствовал себя почти неограниченным хозяином своей судьбы, и победителем в чудовищной борьбе, которая шла со своей семьей.

Что же касается Хуана-Пабло, то он никогда и ничего не боялся. У обоих братьев не было ни единого шанса с ним поговорить, ибо первенец сразу после обеда отчалил в одно из своих любимых кафе на Пуэрта-дель-Соль и застрял там намертво. Было ясно, что вернется он далеко за полночь, а то и вовсе не придет до утра. Макси был весьма обрадован известием, что Хуан-Пабло наконец-то откололся от пардосов.
-Вот теперь мы увидим, - говорил он, - кто здесь самый разумный и кто тут лучше соблюдает законы морали. Наконец-то он перестанет морочить нам голову своими "низмами".

В общем мой герой стал более уважаемым, с тех пор, как твердо держал себя с тетей в то пресловутое утро. Единственный человек, который не проявлял никакого уважения, была Папитос, которая с каждым днем все более неприлично фамильярничала:
- Чудак, напудренный дурак, - говорила ему она, показывая невероятно длинный язык. - Смелый сластолюбец вы... Вы увидите, как вам не позволят, вступить в брак... Да, так будет. Дурак, дурак, из дураков.
Максимилиано, который ее презирал, говорил:
- Убирайся вон, бессовестная, или я ударю тебя по щеке...
- Вы, вы... Ха, ха... Если бы ты мне попался, я одним махом бросила бы вас на крышу.

Лучше было бы на неё не обращать внимания. Эта наивная не понимала, что говорит. Папитос убиралась в комнате господина Макси, где поместили кровать, и для священника, который должен был прибыть на следующее утро. Студент не одобрял слишком эти изменения, потому что всегда, когда его брат Николас приезжал в Мадрид и спал в этой комнате, он отпугивал сон своим храпом. Его горло и нос, выдавали звуки иерихонской трубы с чрезвычайно плохих записей. Макси так нервничал, что иногда вставал с постели и выходил из комнаты. Но неприятным было то, что на следующее утро священник заявлял, что вовсе не спал.

Донья Лупе пообещала, что избавит его от этих мучений, переместив Николаса в другую комнату. Но куда она смогла бы его переместить, если в доме попросту не было свободных комнат? В конце концов сеньора пообещала поставить вторую кровать в своей собственной спальне, если священник будет храпеть так же громко, как прошлой ночью.
-В конце концов, я и сама храплю, - сказала она. - На худой конец, могу заткнуть уши. А впрочем, если пожелаешь, можешь спать в гостиной.

На следующее утро пришел Николас Рубин, и Макси понял, что брат стал его врагом, с которым ему предстоит сразиться. Священник, как и его тетя, был чрезвычайно возмущен его поведением и решительно выступил против неизма (?), а ведь священник в любой семье был и остается непререкаемым авторитетом. Хотя надо сказать, что этого своего брата Макси любил не столь сильно, как Хуана-Пабло - очевидно, потому, что детство Макси прошло вдали от него.

Двое старших братьев пообедали вместе, но старались при этом не говорить о политике, чтобы не раздражать донью Лупе. По правде сказать, именно Николас переманил Хуана-Пабло на сторону карлистов, наобещав ему золотые горы и небо в алмазах. Именно он также замолвил за него словечко перед несколькими важными особами из Королевской гвардии, а также перед кавалерийскими священниками, проживвшими в Байонне. Но, как уже было сказано, о подобных вещах за столом не говорили. Ни для кого не было тайной, что их тетушка не терпит подобных разговоров - из уважения к памяти некоего сеньора, чей безобразный портрет висел в ее кабинете, и чье незримое присутствие до сих пор ощущалось в этом доме. Они говорили о том, какая скверная погода в Толедо, о заморозках, побивших весь абрикосовый цвет, и тому подобных пустяках, отдавая при этом должное хорошему обеду.

Еще за столом Хуан Пабло предложил, так как собрались, чтобы рассмотреть некоторые вопросы наследования, которые должны были уточнить. Он не хотел недвижимости на селе, и если его братья были согласны, хотел бы получить часть ее в деньгах или ипотечных кредитах. Остальные ипотеки и земли остаются для Николаса и Максимилиано. Они согласились с предложением брата, а дона Лупе, хотя хотела взять дело в свои руки, но не смела, потому что это не относилось к ней. Ей Не оставалось другого, кроме как сердиться и молчать. Потом она сказала Максимилиано:
- Вы были настоящие дураки. Брат хочет, чтобы вы отдали его часть деньгами, чтобы растратить её за четыре дня. Все сломано. Думаешь, что меня интересует все это? А было бы хорошо, если бы ты получил часть денег, которые, я вложила бы в хорошее место, и ты бы получал хорошую ренту. Но только произошло все не так, и ты сейчас увидишь. Я хочу знать, как вы будете управлять землями с оливковыми деревьями, и с виноградом, и этой рощей, которая, говорят, что падает. И твой брат Николас, соглашающийся на все. В скором времени вам понадобится, платить губернатору, который будет вас обкрадывать и будет вам делать счета, как ему заблагорассудится. Вы оба такие дураки. Я смотрела на вас, как будто хотела съесть тебя глазами, чтобы тебе подсказать, чтобы ты не соглашался, а ты стоишь, как статуэтка... А передо мной строишь из себя человека с характером. Вы на хорошем пути, сэр, на хорошем пути раздела.

Старший брат предложил другое дело, которое остальные двое приняли с удовольствием. Когда дон Николас Рубин умер, все кредиторы приняли акции в магазинах, за исключением лучшего, самого верного друга покойника в его хорошие и плохие дни. Этот кредитор был Саманиего - аптекарь с улицы „Аве Мария“. Из-за истекшего срока его кредит превысил процентную ставку с шести процентов до шестидесяти, и несколько реалов. Хуан Пабло предложил ему их выкупить во имя справедливости и из-за доброй памяти любимого их отца, которые были приняты единогласно. Дона Лупе также одобрила это соглашение, заявив, что хоть это даже и уменьшило небольшое наследство, это был честный поступок и посмертно подтвердил честность ее несчастного брата. Саманиего никогда до сих пор не упоминал про кредит, и именно эта деликатность заставила наследников, чтобы его выкупить. Обе семьи часто встречались, приезжали в гости одни к другим, и даже ходил слух, что Хуану Пабло нравится старшая дочь аптекаря - Аврора, чьи достоинства, талант и трудолюбие дона Лупе постоянно хвалила.

Предложения Хуана Пабло для раздела имущества и выдачу кредита на Саманиего были приняты.

После всего этого Максимилиано чувствовал, что становится сильнее. Участвовал в семейном совете, и был признан мужчиной. Он был нормальным парнем! Он воображал, что в нем что-то растет, укрепляется и было ощущение, что, если он весил больше, чем раньше. Без сомнения, он был сильнее физически, тверже в мышцах, шире в груди. Тем не менее сидел как на иголках, пока его брат, священник, не сказал свое мнение. Могло так случиться, что как и все он идет по воде, чтобы понять, некоторые тайны, характерные для его замкнутости, он был как у Христа за пазухой, и нарушил спокойствие в доме.

В тот же день вечером, когда был рассмотрен вопрос о наследии, Николас узнал, что произошло, и не принял это событие так спокойно, как Хуан Пабло. Сначала он был сильно возмущен. Принял выражение отчаяния и задумчивости, убедившись что брат мужественный человек, которого не пугают трудности, и есть желание и смелость встать против них. За несколько месяцев до описанных событий отношения между донной Лупе, и Николасом были холодными, но в преддверии их, они стали очень сердечными, и это не потому, что тетя и племянник не понимали их, а стали в какое-то соответствие денежных их интересов, что составляло большое различие их темпераментов. Дона Лупе никогда не симпатизировала Николасу; во-первых, он был среди руководителей священства и одежда его отвращала, во-вторых, этот племянник не был любимым. Не обладал очарованием Хуана Пабло, ни скромностью младшего. Его лицо было не приятно, все было обросшим волосами, как я уже отмечал ранее. Поэтому дона Лупе говорила, что если первенец собрал все таланты семьи, то Николас взял численностью волос. Если сегодня он брился, на следующий день, лицо его было уже черно. Даже если он был только что бритыми, его щеки были цвета черной доски. Волосы росли на руках, как трава и из ушей, и ноздрей торчали густые кустики. Можно было бы подумать, что это были мысли, которые, уставшие от тьмы мозга, вылезли как на балкон, из носа и ушей, чтобы посмотреть, что происходит во всем мире.

Дону Лупе, отягчали его проповеднические претензии и его грубость, смешанная с высокомерием священника. Отношения между ними были вполне официальные, но в то время как Николасу во время поездки в Мадрид пришла в голову мысль о том, чтобы оставить тетке свои сбережения, чтобы она их вложила, и так между ними установилась обычная симпатия, из которой должна была родиться дружба. Она были, как две страны, разделенные существенными расовыми различиями и противоречиями в нравах, а затем объединены торговой конвенцией. Между Хуаном Пабло и дона Лупе произошло обратное. Когда-то она очень любила его и ценила большое его очарование, но ее привязанность стала слабеть. Она не могла простить его пакостей и неуважительное отношение к деньгам, которые он тратил без разбора. Ни разу не дал ей любую сумму, чтобы она ее положила в ренты. Всегда был без гроша, и если бы она могла вырвать у него деньги, то с проницательностью, достойной лучших финансистов, вложила бы деньги, но он не давал этого сделать и от этого у вдовы закипала кровь. Вот почему она понимала наиболее антипатичного из племянников, и относилась к нему наибольшей симпатией.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118139

Переводчики: Allaall, passiflora