Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Кто хорошо знал Николаса, были огорчены новостью, что он углубился в длинную и утомительную проповедь, которую можно было нарушить только тогда, когда Папитос принесет салат. Николас Рубин не мог заснуть, если точно в одиннадцать часов его не угощали овощным салатом или широколистным вьющимся (в зависимости от сезона), хорошо поданный, хорошо размешанный, обязательно с раздавленным чесноком и было вкусно когда есть - сельдерей, мастерски приготовленный. Был очень счастлив, ел очень хорошо, не смотря на обстоятельство, что это происходило каждый день. Но его желудок был настоящей мельницей, и каждые три часа должен был быть наполнен снова. - Это слабость, - говорил он с серьезным, а иногда и с печальным выражением лица, - вы не можете себе представить, какие усилия я прилагаю, для того, чтобы ее утолить. Врач мне рекомендовал, есть часто и понемногу.

Он набросился на салат, опустил лицо как животное, в ясли полные травы.

-Признаюсь, тетя, - невнятно проговорил он с набитым ртом, - Я никогда много не ем, хотя по мне не скажешь.

-Ты мог бы есть и побольше, - ответила она. - Кушай, сынок, от этого не растолстеешь.

-Я скажу вам, тетя...

Но не сказал ничего, потому что сочные стебли цикория поглотили все его внимание. Его толстые губы блестели от жира, который бежал по углам его рта, как ручьи, которые дошли бы и до шеи, если бы не останавливалась в плохо бритой его бороде. Шапка черных волос все время падала вперед, когда он наклонял голову, и возвращалась обратно, когда ее поднимал. Дона Лупе, испытывала только отвращение подавая ему еду и думала, что нужно знать меньше вещей богословских, а больше искусства хороших манер и интеллигентности. Т.к. они были только двое, она шутила о его привычке есть часто и понемногу; он, однако, поспешил сменить тему, и вернуться к вопросу Макси.

-Это очень серьезное дело, тетушка - более чем серьезное.

Я думаю, что трудно будет выбить это из его головы.

- Я бы выправил все... Ах, если бы у меня сейчас не было других забот... - сказал священник, отодвигая салатницу, в которой не осталось ни одной веточки - вы увидите, я вывернусь на изнанку, как чулок. Об этих вещах я пишу...

Закончить фразу он не мог, потому что из желудка его пришло так много газов, что слова пришлось отступить, чтобы дать им выход. Отрыгивание было так звучно, что доне Лупе пришлось отвести лицо, хотя Николас закрыл рот рукой. Это движение было одним из немногих, из этикета, которые он знал.

...я пишу - закончил он, после того, как волна была рассеяна по столовой. - Вы увидите, он вернётся, очень строго буду беседовать с ним... Я умею это. Я вижу что происходит.

Зазвенел колокольчик и дона Лупе лично открыла племяннику. Когда он вошел в столовую, по сердитому лицу брата, Макси понял, что он уже знает обо всем... Николас не дал ему возможности подготовиться, а сразу же сказал:

Сядьте здесь, рыцарь, потому что мы должны поговорить. История которую я узнал, не оставила меня равнодушным. Хорошо, что мы об этом узнали. Значит...

Он снова закрыл грубой рукой рот, и его слова стали расплывчатыми, и он весь закачался, как от лихорадки.

- Итак, здесь каждый делает то, что хочет, не считаясь ни с божественными, ни с человеческими законами, не уважает религию и честь семьи...

Максимилиано, который сначала был подавлен строгими словами брата, вдруг воспрянул, и все силы его духа, восстали в мужественном порыве. Это было характерным признаком нового человека, рождающегося в нем. Один раз разбив лед неловкости, как в настоящее время, в которой та самая невыносимая проблема стала общественным достоянием в его душу хлынуло сильное желание защитить. Обсуждать, это он не умел, но действовать следовало, или, по крайней мере, выразиться кратко и передать словами твердое намерение независимости...

- О!... - крикнул он, презрительно отводя взгляд от брата. - Не хочу, слушать проповеди. Я знаю очень хорошо, что мне делать.

С этими словами он встал и удалился в свою комнату.

- Хорошо, очень хорошо, - пробормотал священник, взглянув на дону Лупе и Папитос, которые вопросительно смотрели на него, ища, как будто совета, - сильно невоспитанным и распущенным стал. Хорошо, очень хорошо, но очень...

Рот его выбросил один кубический метр газа с такой силой, что Николасу пришлось согнуться, дабы дать ему возможность свободно выйти, и хотя он был очень зол, его руке удалось выполнить свое обязательство. Внешне дона Лупе тоже, казалась обеспокоенной, но если бы мы могли заглянуть в душу гордой госпожи, мы бы увидели, что наряду с расстройством, ей импонировало его достоинство, у него тайно родившееся и, возникло особенно, радостное чувство от возникшей независимости ее племянника. Ах, если он на самом деле станет настоящим мужчиной,с сильным характером... Никогда не было ей по душе то, что он так боязлив перед малейшими затруднениями. Как не порадоваться теперь, когда он обнаруживает формирование независимого характера? „Нужно понять, откуда берутся эти черти в мальчике - думала она с некоторым лукавством - и что итоге выйдет?“

- Очень хорошо, отлично, - сказал священник, опираясь на стул, чтобы встать. - Теперь вы увидите великого фокусника. Спокойной ночи, тетушка. Теперь будет видно, чем это кончится. Лежа вдвоем мы поговорим об этом.

Николас вошел в комнату брата, и они легли. Дона Лупе стояла за дверью, чтобы подслушать. В начале она слышала только скрежет железа о кровать священника, которая была неудобной и хрупкой, и когда её несчастный хозяин переворачивался, слышал еще и музыку, которую издавала пружина старого матраса, которая могла прогнать любого человека, но не Николаса Рубина. Затем дона Лупе услышала печальный, но искренний и твердый голос Макси; Николас не позволил ему взять слово, но другой упорствовал... Это был жестокий поединок между нравоучениями и искренним языком любви. Дона Лупе слушала с особым вниманием голос племянника и была рада, если слышала что-то поразительное, сильно превышающее рамки обычного, но не могла поймать смысла, потому что голос Макси был очень тихий и, казалось, выходил из бутылки. Зато крики священника были слышны ясно. „Смотри ты, как он выходит за рамки - бормотала дона Лупе, и на лице ее читалось презрение, - что себе позволяет! Что это имеет общего с его святыми!“ Наконец, перестал быть слышен грозный голос священника, а стал слышен ритмичный свист, затем завывание, как ветер, свищет в трещинах запустелого замка.

- Этот уже храпит, - сказал дона Лупе и пошла в свою комнату. - Какую ночь проведет бедняжка Макси!

На следующее утро около девяти часов Николас приказал Папитос принести ему шоколад. Вышел из комнаты с не очень чистым лицом, некоторые части, как будто не видели воды еще с крещения его.

-Неужели шоколад? - крикнул он из столовой, с такой силой ударив в ладоши, как если бы собирался высечь из них огонь.

- Давай же.

Шоколад должен был быть приготовлен с корицей , и конечно, из двух унций молока. И должен был быть подан с булочками, несколькими видами печенья и сладкой воды. И, несмотря на все Николас говорил, что пьёт шоколад только для того, чтобы выкурить затем сигарету.

- И как далеко вы зашли вчера вечером? - спросила дона Лупе, ставя перед ним все это количество.

- Ничего не получится, если некому слушать, - ответил священник погружая первое печенье в густую жидкость. - Точно то, что и вы говорили: не возможно, выбить это из его головы. Есть только две ситуации: либо, его убить, или уступить ему... Мы договорились что я увижу, сегодня эту... сумасшедшую.

-Я надеюсь, не все так скверно.

- И от мнения, что я составлю, будем решать, что делать.

-Вы вместе?

-Нет, я один, как и собирался. У него сегодня болит голова.

-Болит голова? Ах, бедняжка!

Дона Лупе ушла, чтобы увидеть Максимилиано, которому после того, как он стал одеваться, пришлось снова лечь. Без сомнения, страшный приступ был вызван последними событиями, от долгого спора с Николасом и, в основном, несноснго его храпа. Еще в полночь Максимилиано почувствовал особый спазм в голове, сопровождавшийся предчувствием чего-то плохого. Бессилие заменить неосуществимое желание поспать и сильную боль в левом глазе, которая успокаивалась только массажем под бровью. Больной ворочался в постели и тщетно искал позу, чтобы облегчить боль. После этого боль стала сильнее и охватила железным обручем весь череп. Заболевание проявлялось: тревогой, тошнотой, желанием встать, а затем еще большим стремлением к спокойствию. Это было невозможно, и, наконец, напало на него эпилептическое возбуждение, с покалывающим зудом по телу. Когда он попытался встать, голова его, казалось, разорвалась на куски, как распалась копилка под ударами молотка. Он почувствовал, что его тетка входит. Дона Лупе знала так хорошо его болезнь, что ей было достаточно только взглянуть, чтобы понять, на какой она стадии.

- Чувствуете ли вы уже кульминацию? - спросила она тихо. - Я вам дам арники.

Кульминация была очевидной, как железный горячий утюг промчался от левого глаза к макушке. Потом все пытки, немного затихали, и переходили на правый глаз. Дона Лупе, заботливая, как всегда, ему дала арники, поправила постель, хорошо занавесила окна и пошела, чтобы приготовить чай, потому что ему надо было пить что-то. Больной сказал, если его будет искать Олмедо, чтобы пойти вместе на лекции, пусть войдет, чтобы ему заказать что-то. Когда Олмедо пришел, Максимилиано попросил его подготовить Фортунату к визиту священника.
- Слушай, - предупреди ее очень внимательно следить за тем, что говорит: пусть говорит без страха и искренне, и этого достаточно. Скажи ей, что я плохо себя чувствую и до завтра не увидимся.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118140

Переводчики: Allaall, passiflora