Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 7.

Хуан Пабло почти не обращал внимания на случай с Максимилиано и все остальные вещи, связанные с семьей, если только это не относилось к наследству. Хотелось скорее получить деньги, чтобы расплатиться с долгами. Возвращался вечером очень поздно, почти всегда ел за его пределами, что понравилось донне Лупе, потому что Николас с его постоянным обжорством нарушил баланс домашнего бюджета. Мизантропия, что охватила Хуана Пабло после неприятного возвращения из королевской казармы, не изменилась и в первые дни после приобретения наследства. Он говорил очень мало и, когда донна Лупе упоминала о приключении Макси, как будто кто-то его колол иглой, водил плечами, и произносил пренебрежительные высказывания в адрес брата, и больше ничего. „Это его хлеб, пусть он его и ест! А мне-то что?“

Он не поднимал дома тему карлизма, поскольку знал, что донья Лупе все равно с ним не согласится. Но однажды утром оба старших брата так увлеклись беседой, перешедшей в жаркий спор, что забыли про хозяйку. Когда Хуану-Пабло умывался, в комнату к нему вошел Николас и сказал ему, что священник Санта-Крус-бандит или сумасшедший, или что-то подобное, откуда начался спор, в то время как...

- Хочешь, я тебе скажу одну вещь? - кричал старший. - Дон Карлос не выигрл по своей вине, по вине священников. Вы должны пойти туда, где я был, чтобы убедиться в происках этой щеколда в рясе. Он хочет все для себя и только и делает, что распространяет клевету и сплетни о людях, которые самоотверженно работают. Я не мог оставаться там, я задыхался. Я сказал Дорегараю [Дорегарай и Домингера, Антонио (1823-1882) - знаменитый генерал армии на дона Карлоса]: „Господин генерал, я не знаю, как вы терпите это.“ А он поднял плечи и сделал гримасу. Не прходит и дня, без заговорщиков, которые бы не принесли сплетни от дона Карлоса. Например, что Дорегарай ведет переговоры с Морионес [Морионес и Мурильо, Доминго (1823 1882) - знаменитый испанский полководец, который в 1872 году, разрушает и Орокиета многочисленные войсковой части, во главе с дон Карлос. В 1875 г. Альфонсо XII вручил ему благородническа титул - маркиз де Орокиета] для того , чтобы сдаться, и что Морионес обещал ему десять миллионов реалов, и еще тысячи таких нелепостей. Когда я узнал, что меня обвиняют в том, что я ходил в штаб-квартиру Морионеса по поручению моего шефа, я прилетел в тот же вечер, после того, как я встретил клика в притворе церкви „Сан-Мигель“, я надел одеяло на голову, и чуть было не попал там на оружие Второго мая [В этот день в 1808 году взорвалось восстание в Мадриде против французской оккупации]. „Здесь, кроме вас, других предателей нет. То, что есть - это зависть предателя, если, конечно, есть такое, из-за выгоды, которую он извлекает из своего предательства. Не за десять миллионов, а за десять тысяч грошей вы предали короля, и всех его потомков: воры, гнусные люди, Иуды.“ В конце концов, не удаётся провести дело полковнику Гоири, который очень меня любил, и меня поймали и он ведет меня в свой дом, в тот же вечер я собирался уйти в мир иной. Три дня я лежал без сознания. Когда я встал, потребовал встречи с Его Величеством. Он приказал отдать мне документы и паспорт на границе. Доносщики оклеветали меня за то, что я им не оказывал помощи в их махинациях против преданных и смелых. Люди в рясах погубили Карлоса Пятый, а Карлос Седьмой не воспользовался уроком. Там её не было. Не так ли хотела религия? Там вы ее найдете: вы священники можете до пресыщения есть, дабы ты стал тяжелым и лопнул.

- Это твое мнение, - сказал Николас, с трудом заглушая свой гнев, - но мне оно не кажется слишком обоснованным. вот в чем дело.

-Ты привык витать в облаках - что ты знаешь о реальной жизни?

- Это ты летаешь в облаках, и осторожно, потому что говоришь глупости.

-Закрой рот, тупица... - оборвал Николас, поморщившись.

-Знаешь, что я тебе скажу? - не своим голосом заорал Хуан-Пабло. - Не тебе затыкать мне рот, ясно? Я имел смелость высказать свое мнение о четырех фресках самому епископу Персипольскому, и если я не побоялся даже фиолетовой рясы, то неужели ты думаешь, что я испугаюсь черной?

- Тем не менее вы говорите, - прибавил Николас, расстроенный, дрожащим голосом, как будто не знал, угрожать кулаками, или словами. - Я тебе говорю, что ты ветреный...

-Что за шум? - окликнула их донья Лупе, которая как раз вошла в комнату, чтобы навести порядок. - Вот беда с этими кабальеро! Я еще раз повторяю, сеньоры безобразники, что, если вы не перестанете спорить, ступайте оба на улицу. Мне в моем доме не нужны скандалы.

-С этим тупицей просто невозможно разговаривать, - бросил Николас, едва не задыхаясь от волнения.

Хуан-Пабло ничего не ответил. Он продолжал одеваться, стоя к брату спиной.

- Ух, гений, что вы встали! - сказала донна Лупе, в то время как он стоял спиной. - Можешь уважать брата, по крайней мере, за то, что он священник... Не надо, заводиться, потому что если ты участвовал в печально известном заговоре, то и должен был вернуться с поднятыми руками, а в чем наша вина?

Хуан-Пабло даже не соизволил ответить. Донья Лупе схватила священника за руку и оттащила в сторону, опасаясь, что они снова подерутся. Максимилиано уже сидел в столовой, собираясь завтракать. Он слышал, как между братьями разыгралась потасовка, и чем она закончилась. Ну да Бог с ними. Николаса это происшествие отнюдь не лишило аппетита, однако существовала опасность, что пережитое им волнение неприятным образом скажется на его пищеварении, что лишит аппетита всех остальных. Все трое слышали крики на улице, и даже донья Лупе обратила на них внимание, решив, что это газетчики продают внеочередной номер газеты, объявляющий о победе либералов над карлистами. В те дни 1874 года часто выходили дополнительные номера газет, еще больше разжигая тревогу и панику среди обывателей.

-Папитос, - сказала сеньора, - вот тебе два кварто, сбегай вниз и купи газету. - Только смотри, чтобы печать была четкая.

Николас, который имел более тонкий слух, отчетливей расслышал доносившийся с улицы шум; какое-то время он молчал, а затем, воспользовавшись паузой, произнес:
-Тетушка, не волнуйтесь, не сходите с ума. Не продают там никаких газет. Разве вы не слышите, что они кричат? "Клубни-ика, клубни-ика!" Это пришел торговец клубникой.

-Может быть, - ответила донья Лупе, поспешно убирая кошелек с глаз долой, - Только очень уж зеленая у него клубничка, чистый уксус...

-Все в воле Божией, - с тяжелым вздохом ответил Николас. - Иисусу было еще хуже, когда он попросил воды, а ему дали желчь.

Жуя последний кусочек, Максимилиано, взял книги, чтобы идти в класс, а Хуан Пабло еще долго обедал в одиночку. Эти обеды в разные часы очень мешали донье Лупе. Её племянники думали, что этот дом был постоялый двор? Единственный, кто ее уважал, меньше ругался и меньше ел, был Макси, с ангельской душой, всегда вежлив, даже после того, как на его глазах оскорбили его женщину. Об этом размышляла донья Лупе в тот день, в то время как шила в кресле рядом с балконом на улице, с кошкой в ногах, которая была ее единственной компанией.

„Что и говорить, он лучший из троих - думала она, вставляя и вынимая иглы, - лучше, чем егоист Николас, лучше, чем бурчащий Хуан Пабло... А то, что хочет жениться на одной... увидим... Не могу судить, не слышала... Может и не стать... Есть случаи... Ой! А влюбился, как дурак... И что же мы будем делать? Бог рассудит.“

Николас вернулся и сказал донье Лупе, что идет из дома Фортунаты. На этот раз он был более доволен, потому что установил, что его воспитанница хорошо понимает религиозные вещи, и в моральном отношении, казалась, что она из хорошего дерева, любопытство вдовы достигло своего максимума, и она больше не могла играть пренебрежительную роль.

-Если ты не уймешься, - сказала она студенту в тот вечер, - ты точно дождешься.

-Чего я дождусь, тетя?

-Того, что я пойду к этой особе и выскажу ей в лицо все, что я о ней думаю. Но это уже в самом крайнем случае.

Максимилиано, который был в душе добрым человеком и не хотел ее обижать, ничего другого не оставалось, как равнодушно ответить:
-Ну что ж, тетя, если вы все же решитесь нанести ей визит, мы будем благодарить вас всю жизнь.

-Не нужно мне ваших благодарностей, - ответила тетя. - И потом, я еще не знаю, пойду я к ней или нет, я еще не решила...

-Да, тетя, конечно, - ответил он.

-Нет уж, если я пойду, то не потому, что ты меня за это поблагодаришь, а для того, чтобы собственными глазами увидеть ту пропасть, в которую ты собираешься броситься; и когда я ее увижу, будь уверен, я найду способ увести тебя от нее подальше.

-Да хоть завтра, тетя, - с готовностью воскликнул молодой человек. - Я пойду вместе с вами. Вы сами увидете мою пропасть, как вы ее называете, и можете мне поверить, как только вы ее увидите, вы сами толкнете меня в ее объятия.

На следующий день донья Лупе пошла, одетая в свои лучшие одежды, потому что до этого ей надо было быть на званом обеде в доме доньи Гильермины по ее личному приглашению, чем была очень довольна. Она хотела вызвать восхищение и еще её большое самообладание заключалось в том, что предполагалось, что она легко проявит себя при этом визите...

И действительно так случилось. Очень мало, раз в жизни, даже в лучшие дни с Хауреги, донья Лупе придавала своему облику столь важное значение, как во время этой встречи, потому что простолюдинка была совершенно невежественной в области общественных наук и ситуация сужалась до плохой славы, и что донья охотно успокоился до крайности невероятно. Донья Лупе пыталась относился к своей будущей племяннице вежливо, но сохраняя дистанцию. Пришлось рассказать все до самых мелких деталей, чтобы понять, что Фортуната была девушка с горькой судьбой, с похвальным желанием стать приличной, а посетительница была жена, и не какая-то жена, а хозяйка Хауреги, самый честный человек, с самой высокой моралью, которые всегда существовали в Мадриде или, по крайней мере в Пуэрта Серада! Настоящим поведением леди она считала, что после того, как в первой части визита было сделано все возможное, чтобы показать определенную принципиальную строгость, во второй можно было проявить некое снисхождение. Настоящие аристократы не испытывают удовольствия от унижения более низкостоящих. Донна Лупе была охвачена настолько сильным желанием покровительствовать Фортунате, что сама не могла вспомнить все рекомендации и правила поведения, которые должны были иметь место. Покровительствовать, чтобы управлять, чтобы консультировать и иметь кого-то, кем можно руководить, для нее это была настоящая страсть...

Одной из черт Фортунаты, придававших ей особую прелесть, была ее застенчивость. Она очень скоро поняла, что говорит не так, как говорят приличные люди, и с тех пор панически боялась сказать какую-нибудь глупость. Донья Лупе отметила, что это скорее говорит в ее пользу; по ее мнению, как раз чрезмерная бойкость скорее свидетельствовала бы о распущенности и неисправимой испорченности девушки.
-Не беспокойтесь, ничего страшного, - сказала вдова, несколько фамильярно касаясь веером ее колена. - Невозможно в один день научиться говорить, как мы. Это придет со временем, если учиться и заниматься. Коверкать слова никому не стыдно; человек не виноват, что он не получил в детстве достойного образования.

Фортуната так беспокоилась из-за этого визита, что цвет ее лица постоянно менялся и она не знала, как отвечать на вопросы донны Лупе, смеяться ли или быть серьезной. Единственным ее желанием было, чтобы гостья скорее ушла. Говорили о походе в монастырь, решение, которым тетя Макси гордилась, и хвалила придумывая для этого самые изысканные аргументы из самых изысканных слов. Она так выражалась, что иногда Фортуната не понимала, о чем речь. Наконец-то пришло время для прощания, которого Фортуната ожидала с нетерпением, но и боялась, думая, что не сможет выразиться достаточно ясно и спокойно, по всем правилам, как принято для этой церемонии. Госпожа Хауреги попрощалась, как опытный человек, а Фортуната заикалась и сказала прямо противоположное тому, что надо.

Максимилиано очень мало говорил во время этого визита - разве что иной раз приходил на помощь Фортунате, когда она от волнения неправильно произносила то или иное слово. Когда же донья Лупе собралась уходить, Максимилиано решил, что должен проводить ее до угла, что он и сделал.

-Если она и в самом деле такая дурочка, - сказала вдова своему племяннику, - то вы стоите друг друга. - Кажется, ее и впрямь обвели вокруг пальца. В руках умного человека эта женщина могла бы исправиться, она все же не совсем испорчена. Но я сомневаюсь, что это получится у тебя...

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118144

Переводчики: passiflora, Allaall