Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть V. Las Micaelas por fuera. Глава 1.

В Мадриде есть три монастыря, где занимаются исправлением падших женщин. Два из них находятся в Старом городе, в Северном предместье, которое является средоточием новых религиозных центров и сообществ, изгнанных из центральных районов после захвата революционерами их многовековых пристанищ. В этом Северном предместье столько всевозможных больших и малых обителей, что и не сосчитаешь. Есть обители для суровых затворниц, есть и другие - для тех, кто не порывал до конца с окружающим миром и посвятил себя облегчению человеческих страданий: в этих современных обителях - главным образом, приндадлежащих ордену Сан-Висенте де Пауль - монахини заняты оказанием помощи больным и престарелым, а также воспитанием сирот.Словно по мановению волшебной палочки, выросли в этом районе внушительные строения из красного кирпича - правда, весьма сомнительной архитектурной ценности, но зато дающие как следует почувствовать, какое воздействие оказывает на наших людей религиозная пропоганда и какую огромную пользу могут принести пожертвования благочестивых граждан, если попадут в достойные руки. Сестры Бедности, Служительницы девы Марии и другие им подобные, что снискали себе в Мадриде столь добрую славу, оказывая помощь всем вокруг, выстроили себе в этом районе жилища столь быстро и споро, что дали бы фору иной строительной артели. Из всех этих оплотов Божьей благодати ныне остался лишь один - огромный, уродливый и печальный, словно фаланстьер (?). Королевские салецианки, покинувшие обитель, основанную еще доньей Барбарой, ныне поселились совсем в другом месте, как, впрочем, и сестры иных прославленных орденов, много лет собиравшие и хранившие кости Педро Жестокого. Теперь они все обосновались на склонах гор за пределами района Саламанки.

Так что равнина Чамбери, от Посос и Санта-Барбары до самых Четырех Дорог, теперь стала оплотом возрожденных орденов. Кстати говоря, именно там находится и приют Гильермины Пачеко, этой поистине необыкновенной женщины, защитницы и благодетельницы осиротевших крошек, и там же расположена знаменитая обитель Лас-Микаэлас. Эти здания несут на себе несомненный отпечаток смешения стилей; их постройка сочетает в себе дешевизну с поспешностью. Для них характерны стены из красного кирпича, полукруглые окна и арки в стиле мудехар (архитектурный стиль в Испании XII - XVI вв., привнесенный оставишимися в Испании маврами - мудехарами), и при этом множество элементов французской готики. Построенные в этой манере храмы, несомненно, испытали на себе влияние стиля адомадо, о чем говорит изящная лепнина, украшающая их изнутри, и теперь вовсю претендуют на элегантность Лурдесской базилики. В этих храмах есть вкус и чувство стиля, они приятны глазу, но, к сожалению, но, к сожалению, они несут на себе следы влияния архитектурной эклектики. Проникновение новых тенденций, в которых построен, например, храм дель Саградо Корасон, и эти орды французских священников, изгнанных со своей родины, привнесли, разумеется, что-то хорошее, как, например, содержание в чистоте Божьих храмов, но вместе с тем немало и дурного, и в первую очередь - эти самые безвкусные архитектурные излишества.
Разумеется, Мадрид немедленно повел активную борьбу против подобных нововведений: церкви в этом городе необычайно грязны, и это - словно бельмо на глазу нашего искусства, настоящее. Мы еще даже не обзавелись подъемными кранами, чтобы их можно было помыть. Однако ни эти безвкусные храмы наших приходов, выстроенные якобы в стиле барокко и покрытые сверху донизу слоем грязи, ни эти безобразно оштукатуренные часовни и прочие пошлости мадридской храмовой архитектуры, не в силах противостоять новомодной монументальной вульгарности, также вооруженной обилием штукатурки, позолоты и темперной живописи, но при этом хотя бы благоухающей чистотой, что лишний раз доказывает, что простая метла, вода и мыло способны украсить святое место гораздо лучше, нежели кисть любого художника.

Обитель, которую мы называем Лас-Микаэлас, своим процветанием обязана скорее усилиям Гильермины, нежели той бесплодной почве, на которой была построена. Из ее узких окошек-бойниц открывается чудесный вид на бескрайнюю степь, раскинувшуюся до самого горизонта; кладбищенскую ограду, увенчанную пиками кипарисов; стройные заводские трубы, похожие на пальмы, лишенные крон, и огромные пустыри, поросшие скверной травой, годной лишь на корм для ослов и коз, способных, как известно, съесть все, что угодно.
Все постройки в обители низкие, похожие на деревенские домики, хотя имеется несколько длинных строений, напоминающих галереи, разгороженных на множество комнат, выходящих в общий коридор. Основное же здание Лас-Микаэлас могло бы показаться обычным жилым домом, если бы не пристроенные с обеих его сторон два флигеля, выдающихся далеко в сад и образующих разомкнутый прямоугольник, который должна была совершенно замкнуть построенная прямо напротив вместительная церковь, выстроенная из красного кирпича в самой современной манере.

А впрочем, церковь была еще не достроена, так что богослужения проходили во временной часовне - просторном, хоть и низком стронении слева от входа, скорее напоминающем сарай.

Но при этом благородные сеньоры из попечительского совета сделали все возможное, чтобы превратить этот сарай в истинную обитель чистоты и святости, проявив при этом свойственные им тонкий вкус и чувство прекрасного. Стены часовни были оштукатурены, как и спальни в наших домах, поскольку штукатурка - самый дешевый способ отделки у нас в Мадриде, а также самый удообный в плане поддержания чистоты. В глубине помещался алтарь, какотрый, как вы знаете, всегда белый с золотом и выглядит столь внушительно, что напоминает собой театральный занавес, и кажется, что вот-вот на сцену выйдут актеры в старинных костюмах. Справа и слева от него располагались два огромных размеров Священных Сердца, выполненные в самых ярких красках, а над ними - два узких стрельчатых окна с витражами из белых, синих и красных ромбов, подобных тем, какими любят украшать лестничные клетки в наших современных домах.

От дверей шел деревянный забор, отделявший обычных людей от монахинь в те дни, когда монастырь был открыт для посещений - то есть, по четвергам и воскресеньям. Внутри пол был застелен линолеумом, а по обеим сторонам того, что с большой натяжкой можно было бы назвать нефом, тянулись два ряда хромоногих стульев. По правую сторону нефа помещались еще две небольшие дверцы: одна из них вела в ризницу, другая - в комнату хористок. Из-за этой двери доносилось бренчание расстроенного фортепиано, на котором кто-то довольно беспомощно пытался играть, владея при этом лишь аккордами тоники и доминанты. Оттуда же раздавались пронзительные голоса двух или трех поющих монахинь. Да, музыка здесь вполне соответствовала архитектуре, и духовные песнопения больше напоминали бульварные романсы или арии из какой-нибудь сентиментальной оперетки.

Наша грешница прибыла в Лас-Микаэлас через несколько дней после Пасхи. Когда она проснулась в тот день, у Макси случились желудочные колики, такие сильные, что, казалось, бедного парня насквозь пронзили копьем. Подобные страдания, но все же не столь сильные, он испытывал в дни экзаменов.
Фортуната выглядела весьма довольной и с нетерпением ожидала минуты отъезда, не зная, как скоротать время и как развеять то тягостное недоумение, в котором пребывали любовники перед разлукой, не зная, что сказать друг другу. Во всяком случае, ей уж точно нечего было ему сказать,

Когда пришел носильщик за ее вещами, Фортуната, одетая с величайшей простотой, была уже готова к выходу. Максимилиано несколько раз посмотрел на часы, но так и не понял, который час. Тогда Николас невозмутимо посмотрел на свои и заметил, что они уже опаздывают.
Все трое спустились вниз, а затем молча направились в сторону улицы Орталеса, чтобы там взять экипаж.
Молодому человеку стоило немалых усилий устроиться в пролетке извозчика, поскольку юбки его будущей супруги и ряса священника занимали слишком много места и создавали немало трудностей при входе и выходе из экипажа; хорошо, хоть ехать было недалеко, а не то их шести коленям, с трудом уместившимся на сиденье пролетки, пришлось бы и вовсе несладко.
Будущая обитательница монастыря смотрела в окошко, с рассеянной скукой разглядывая прохожих. Казалось, она гляделаа в окно лишь затем, чтобы не смотреть на тех, кто сидел рядом с ней в экипаже.
Максимилиано так и пожирал ее глазами, а священник безуспешно пытался развлекать их не слишком остроумными шутками.

Наконец они добрались до монастыря. У ворот толклись две или три старые нищенки, просившие подаяния, но у Максимилиано не было времени, чтобы искать по карманам мелочь. Боль предстоящей разлуки затопила его сердце, и из горла внезапно вырвался мучительный хрип, словно у астматика. Он попытался взять себя в руки и отвлечься разговорами о разных пустяках:
-Как же они, однако, бывают обременительны, эти бедняки!.. А месса, кажется, уже началась: я слышу, как звонит колокол... Какой, однако, красивый дом - и счастливый, да-да, сеньор, именно счастливый.

Они вошли в комнату направо, напротив часовни. В этой комнате монахини принимали посетителей, и здесь по четвергам, ближе к вечеру, под присмотром двух матерей собирались те, кому было позволено ненадолго повидаться с родными. комната была обставлена очень просто, почти бедно; ее стены украшали лишь несколько гравюр с изображениями святых и написанная маслом картина, представлявшая святого Иосифа - написанная, похоже, той же рукой, что и портрет покойного сеньора Хауреги в доме доньи Лупе. Каменный пол, тщательно вымытый и натертый, был покрыт лишь двумя соломенными циновками перед двумя скамьями - единственной жалкой защитой от холода. Эти скамьи, а также разномастные стулья и кушетка на гнутых ножках были, несомненно, пожертвованы обители добрыми прихожанами, рассудившими, что уж лучше употребить эту рухлядь на богоугодное дело, нежели просто выбросить на помойку.
Ждать им пришлось не более пяти минут: вскоре вернулись обе матери, уже успевшие, видимо, доложить об их приходе, потому что вслед за ними в комнату почти бегом ворвался сеньор капеллан - огромный и весьма жизнерадостный детина. Звали его Леон Пинтадо, однако ничто в его облике не соответствовало этому имени. Николас Рубин и этот громадный весельчак бросились навстречу друг другу и жарко обнялись.
Одна из двух монахинь была молода и румяна; у нее был очаровательный ротик, а ее глаза были бы необычайно красивы, если бы слегка не косили. Другая была уже немолода и сухощава, в очках, и не подлежало сомнению, что она пользуется гораздо большим авторитетом, нежели ее подруга.
В голосе обеих монахинь сквозь медоточивую сладость отчетливо слышался металл и фанатичная непреклонность. Будущая затворница попыталась ответить им что-то, более или менее подходящее к случаю, но она была так смущена, что из ее губ вырвалось лишь какое-то совершенно невнятное бормотание.
Разговор был недолгим; оно и понятно: матери из Лас-Микаэлас не любят зря терять время.
-Попрощайтесь со своими друзьями, - сказала сухощавая монахиня, взяв ее за руку.
Фортуната с одинаковой сердечностью пожала руки Макси и Николаса, после чего они направились к выходу. Рубиниус Вульгарис пошел вперед, оставив позади обоих священников, которые оживленно беседовали, то и дело дергая друг друга за рукава, и успел увидеть, как его любимая, его кумир, его мечта скрылась за белой дверью, ведущей из приемной в другие помещения обители. Это была самая обычная дверь - такая же, как и множество других, но, едва она вновь закрылась, несчастному влюбленному показалось, что эта дверь отгородила его от целого мира.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118146

Переводчики: passiflora