Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Отправился ходить по Мадриду, по пыльной дороге, по старому лагерю Кампо-де-Гуардиас, снова посмотрел машинально на часы и все равно не понял, сколько было времени. Не заметил, что его брат и господин Леон Пинтадо, увлеченные интересным разговором, останавливались через каждые десять слов, и остались далеко позади. Беседуя об оппозиции во время выборов Сигуенса и споров, которые возникли там. Капеллан как отвергнутый кандидат разметал в пух и прах епископа, епархию и весь клир. Максимилиано, не делал остановок, а продолжал идти и вскоре очутился дома. Дверь открыла донья Лупе и задала ему несколько вопросов: „И что? Была ли она счастлива?“ Эти вопросы разыграли как интерес, так и любопытство, и юноша, воодушевленный дружелюбием тетки, стал беседовать с ней, и старался, ей раскрыть острую тоску, которая раздирала его сердце. Было какое-то смутное предчувствие, что он её не увидет больше не потому, что она умрет, а потому, что в монастыре, заразится благочестивостью у монахинь, будет слишком много божественных вещей вокруг и она влюбиться в духовную жизнь до такой степени, что не захочет уже мужа из плоти и крови, а Иисус Христос будет ее мужем, тот который дает монахиням истинную святость. Это он выразил неопределенно, непонятными словами, но донья Лупе поняла, как обстоят дела.
- Вполне возможно, это произойдет, - сказала она убедительным тоном, который еще больше встревожил Максимилиано, - и это будет не первый случай с плохими женщинами... я имею в виду легкого поведения, которые обратились к богу и настолько изменились, что потом не имели другого пути, кроме как постричься в монахини.

Искупитель почувствовал холод в сердце. Фортуната монахиня! Эта мысль, хоть и была абсурдной, но мучила его все утро.
- Честно говоря, - сказал он после долгих размышлений, - ее не постригут, но она вполне может поддаться мистицизму, и не захочет, выйти за муж, и останется in albis [Одинокий (lat.)].
Такая мысль его ужасала. В таком случае ему не оставалось ничего другого, кроме как самому стать таким же монахом, чтобы посвятить себя церкви и быть священником... Господи, какая глупость! Священник! Почему? Раздумья его закружили голову в болезненный водоворот, и ему не оставалось ничего другого, кроме как изгнать свои мысли, чтобы освободить себя от горя, которое они ему причиняли. Пытался учиться... Невозможно. Пришла ему в голову мысль написать Фортунате, и сказать ей, чтобы не обращала внимания на то, что ей говорят монахини о духовной жизни, благодарности и мистической любви... прочей чепухе. В конце концов это его успокоило и его мозг немного просветлел после тумана.

Было уже около одиннадцати, когда в спальне доньи Лупе разразилась грандиозная ссора между нею и Папитос. Причиной этой семейной сцены послужила злополучная идея Николаса Рубина пригласить на семейный обед своего друга отца Пинтадо, и это было самое худшее, что только могло случиться: он источал столь нестерпимую ханжескую благостность, что ей всегда хотелось сбежать куда глаза глядят, едва он появлялся в дверях, лишь бы не слышать пустопорожних рассуждений, в которые неизбежно ударялись эти двое при любой возможности.

Теперь же донья Лупе,любуясь на них и слушая их разговоры, не могла произнести ни единого слова, хотя вся ее кровь кипела от возмущения. Гордость ей не позволяла, лишить дом авторитета и подать им одно переперченное блюдо, чтобы подлить масла в огонь их конфликта, т.к. они говорили о вещах, которые могут заставить прыгать всю церковную курию: „Не знаю, что представляет собой этот Елиогаболо[Римский император, известный своими необдуманными поступками]... Считает, что мой дом-это постоялый двор в Пейне. После того, как съел один мой локоть, приводит приятеля, чтобы он ел другой. И если судить по его внешности, у него крепкие зубы и желудок, а желудок как водохранилище. Ах, Боже мой! Как эгоистичны эти священники. Я должна это сделать, и подать сметану и тогда... Ах, Александр уже не приходит в гости, потому что он очень скуп и любит быть щедрым, только когда есть деньги.“

Вулкан, который бушевал в груди госпожи Хауреги, смог бросить лаву только на Папитос, которая была предназначена именно для этого. Она начала день с намерением, делать все хорошо, но хозяйка ее наказывала без причины, что девушка закричала: "черт возьми", и начала делать все шиворот-навыворот. Если ей говорили вылить немного воды из горшка, она доливала еще. Вместо того, чтобы нарезать лук, нарубила чеснока; послали её в магазин за одной банкой сардин, а она принесла четыре фунта трески. Сломала одну миску и сделать столько глупостей, что донна Лупе чуть не разбила о её голову ступку. „Это я виновна, я, черт возьми, в том, что приручила дикого зверя, чтобы сделать из него человека... Ты сегодня же пойдешь к себе домой, в хижину для мусора на Кватро Каминос, где жила среди свиней и кур, где тебе и место...“ - И так продолжала до бесконечности. Бедная Папитос... Она вздыхала и слезы текли по её лицу. Она был так напугана, что не посмела бы ударить ногой мяч.

В это время оба священника были в тренажерном зале, дымились сигареты, тушили их о стулья, сами сидели в двух превосходных креслах, и говорили, не останавливаясь, на ту же тему: об оппозиции Сигуенса. Виноват во всем был декан, надоедливый человек, который хотел чтобы любой ценой выбор пол в пользу его племянника. Они храбрые, собаки, дядя и племянник. Они произносили разумные речи на празднике Ла Глориоса, приветствие Топете и Чопорная на собрании демократов. Донна Лупе, наконец, вошла, и так сильно гримасничала, и пыталась им улыбкой показать тот момент, в который их приглашала сесть за стол и сказала им... чтобы ее извинили за многие недостатки и перекусили немного.

И пока она сидели, она с ужасом смотрела на друга своего племянника, который выглядел, как бык на двух ногах, и она думал, что аппетит соответствует его телу, и всего, что лежало на столе, не хватило бы чтобы заполнить этот огромный живот. К счастью, Макси-был так задумчив, что вряд ли сделал глоток; донна Лупе тоже сказала, что нет аппетита, и, таким образом, вопрос был решен, и не было места для тревоги. Отец Пинтадо, хотя был настолько огромен, не пил много и разделил обед, поговорив еще раз... об оппозиции Сигуенса. Донна Лупе из вежливости говорила, что это было настоящее варварство, - но они не слушали её.

Гнев госпожи Хауреги не успокоился от счастливого успеха обеда... и она по-прежнему продолжала бить бедную Папитос, которая тоже была с характером и внутри кипела от горечи и желания мести. „Ну смотри же тётушка-ведьма, - говорила она себе, проглатывая слезы, - выпачкала платье на груди... лучше бы осрамила, что люди могут подумать, что на самом деле есть две истины, как всегда, и какой я буду завтра...“ Во второй половине дня, когда хозяйка вышла и заставила ее, чтобы она чистила одежду, хитрюшке пришло в голову отомстить своей госпоже, одно из тех отмщений, которые помнят вечно. Решила растянуть на балконе её платье с обманкой изображающей грудь, в котором донья Лупе обманывала окружающих. В злобе своей Папитос представляла, что это доказательство, висящее на балконе увидят люди, которые проходят мимо, и это вызовет много смеха. Но случилось так, что ни один прохожий не заметил искусственную грудь, которая выглядела как пузырь животных; и наконец, девушка поспешила, снять его, обдумав здравым умом, что если донна Лупе войдет и увидит, что на балконе висит та вещь открывающая её дефект, будет в бешенстве и будет в состоянии отрезать и две реальные вещи, которые Папитос думала забрать себе.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118147

Переводчики: Allaall, passiflora