Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть VI. Las Micaelas por dentro. Глава 1.

Часть шестая. Лас Микаэлас изнутри. Глава первая

Когда две матери, косоглазая и сухощавая, увели ее с собой, Фортуната была весьма растеряна. Это было то первое чувство стыда и страха, какое испытывает новичок в школе, когда его впервые представляют будущим одноклассникам, которые должны вскоре сделаться его друзьями, но пока взирают на него недоверчиво и насмешливо.
Другие узницы разглядывали ее так беззастенчиво, что она покраснела до корней волос, не зная, куда деваться.
Матери, повидавшие на своем веку великое множество самых разных грешниц, казалось, даже не замечали, насколько красива их новая подопечная. Этим они напоминали врачей, которых невозможно удивить никакими уродствами, вызванными болезнью.
Прошло немало времени прежде, чем девушка успокоилась и решилась обменяться несколькими словами со своими подругами по заключению. Однако, среди женщин взаимопонимание наступает быстрее, чем среди мужчин, лед недоверия между ними тает в первые же минуты, и вот уже, слово за слово, превращается в теплый ручеек взаимной симпатии, давая начало будущей дружбе.

Как она и ожидала, голову ей покрыли белым покрывалом; но, к сожалению, в монастыре не нашлось ни одного зеркала, в которое она могла бы увидеть, идет ли ей этот убор. Еще на нее надели длинное бесформенное платье из грубой черной шерсти; но, как потом оказалось, она должна была его носить лишь в церкви, во время молитвы; а в часы работы она вполне могла его снять, сменив на собственную старую юбку, тоже шерстяную, но чистую и приятную к телу, которую ей и оставили для подобных случаев.
Воспитанницы были разделены на две группы, одна из которых называлась группой святой Филомены, а другая - группой святой Хосефины. Первую составляли женщины, подлежащие исправлению; вторая состояла из девочек, помещенных сюда родителями, чтобы дать им образование, а еще чаще - мачехами, не желавшими, чтобы девчонки путались у них под ногами. Представительницы этих двух групп - или, как здесь говорили, семей - ни в коем случае не должны были общаться между собой.
Фортуната, несомненно, принадлежала к семье святой Филомены.
Как она заметила, большая часть времени была посвящена религиозному воспитанию, утренним молитвам и вечерним проповедям. По четвергам и воскресеньям проводились долгие службы в честь страстей Христовых, сопровождаемые органом. На эти службы, как и на утреннюю мессу, воспитанницы и монахини должны были являться, закутанными в белые покрывала, огромные, как простыни. Эти покрывала они разбирали в маленькой комнате возле входа в церковь, и там же потом оставляли после богослужения.

Фортунате, привыкшей вставать в девять, а то и в десять часов утра, было трудно каждый день просыпаться на рассвете, как было принято в монастыре.
В пять часов утра в общей спальне уже появлялась сестра Антония и принималась так оглушительно звонить в колокольчик, что у бедных женщин уши закладывало. столь ранний подъем матери считали одним из лучших средств воспитания дисциплины у своих подопечных; кроме того, это был способ борьбы с дурной привычкой засиживаться допоздна, которую матери считали весьма вредной для души и тела.
Именно поэтому дежурная монахиня должна была в самый глухой час ночи заглядывать в спальни воспитанниц и в случае, если кто-то не спал и шептался, подвергать нарушительниц суровой епитимье.

Работу приходилось выпоолнять самую разную, случалось, что и тяжелую. Это тоже было одним из способов гасить кипящий в крови огонь; наставницы полагали, что усталость после черной работы помогает смиряет зов плоти и поднимает силу духа. Тонкую же работу, такую, как шитье и вышивка, которой тоже много занимались в обители, Фортуната как раз не слишком любила, поскольку не очень дружила с иголкой и обладала достаточно неуклюжими пальцами. Гораздо больше она любила стирать, натирать полы, мыть окна и делать прочую работу, которой обычно занимаются служанки самой низкой квалификации. Тем не менее, неподвижно сидеть на стуле и заниматься меткой белья казалось ей довольно скучным занятием.
Она очнь обрадовалась, когда ее определили на кухню в помощницы к сестре-келарю, и та не могла нахвалиться, как быстро и споро она перемыла все медные котлы и глиняные миски, опередив нескольких самых прилежных судомоек.

Особенно же строго матери следили за тем, чтобы между представительницами разных групп, вышеназванных Лас-Филоменас и Лас-Хосефинас, не возникало попыток познакомиться поближе. Суровые надзирательницы отслеживали симпатии девушек и ставили их в пары, поручая своим доверенным лицам присматривать за новенькими или же особо подозрительными. Среди воспитанниц были и такие, которым не разрешалось даже разговаривать со своими товарками, в противном же случае их могли лишить отдыха, отправив на штрафные работы.

Несмотря на строжайший запрет воспитанницам из разных групп общаться между собой и тяжкие кары, которыми грозило нарушение этого запрета, несколько лицемерных нарушительниц. находилось всегда. Просто не может быть, чтобы среди сорока или пятидесяти женщин не нашлось бы двух или трех, готовых поболтать с кем угодно, используя для этого любую возможность - например, во время тех же домашних работ.
Однажды субботним утром сестра Нативидад, занимавшая пост субприорессы (ею оказалась та самая сухощавая матушка, которая встречала Фортунату в день ее прибытия) поручила ей натирать пол в приемной.
Сестра Нативидад была родом с Бискайского залива и так ревниво тряслась над чистотой монастыря, словно он был хрустальной вазой. Стоило ей заметить где-нибудь хоть пятнышко, чуточку пыли или грязи - и она уже выходила из себя, взывая к небу, как если бы мир по меньшей мере рухнул в пучину нового первородного греха. Она была настоящим апостолом чистоты, настоящим ее фанатиком; и, надо сказать, чрезмерная увлеченность этим благим делом даже порядком испортила.ее характер; она могла простить любую любую душевную грязь - при неукоснительном соблюдении внешней чистоты. Однажды она устроила целую сцену - как вы думаете, из-за чего? Из-за того, что кто-то не догадался протереть шляпки гвоздей, на которых висели гравюры в приемной. Что же касается подсобных помещений, то, по ее мнению, они должны были быть прибраны столь же безукоризненно, как и парадные комнаты.
-Если у вас нет не души, ни страха Божьего, - говорила она своим подопечным, - то нечего осуждать других: в любом случае, они не такие свиньи, как вы.
В эту субботу она, как уже было сказано, велела натирать полы в приемной Фортунате и еще одной женщине, поскольку никак нельзя было оставить такую грязь перед светлым Христовым воскресеньем.

Для Фортунаты эта работа была не только легкой, но и радостной. Как она любила, отталкиваясь правой ногой, продетой в щетку для натирания полов, и поддевая левой половую тряпку,скользить из стороны в сторону по этой огромной комнате, словно танцуя или катаясь на коньках, положив руку на талию, заставляя работать до кровавого пота каждый свой мускул. Щеки ее горели жарким румянцем, а во всем теле играла буйная и сладкая радость от этой не то работы, не то игры.
В тот день сестра Нативидад определила ей в помощницы некую особу из числа филоменок, чье лицо показалось Фортунате знакомым, и она все пыталась вспомнить, где же они встречались. Несомненно, она уже видела это лицо, вот только никак не могла вспомнить, когда и где.
Разумеется, обеим женщинам не терпелось объясниться, но они не смели сказать друг другу даже словечка. Единственное, что Фортунате было известно об этой женщине - это то, что она доставляла матерям немало хлопот своим скандальным и склочным характером.

Однако, едва субприоресса оставила их одних, незнакомка принялась неудержимо болтать. Она встала напротив Фортунаты и сказала:
-Послушай, а ведь мы знакомы, или нет? Меня зовут Маурисия ла Дура, мы с тобой виделись в доме у Паки, разве ты не помнишь?

-Ах, да... - ответила Фортунатаи вновь принялась натирать пол со всей силой истинной амазонки.

Маурисии ла Дуре на вид было около тридцати лет, с весьма примечательным лицом. Это лицо хорошо знакомо любому,кто имеет хоть какое-то представление об исторической иконографии. Короче говоря, ее лицо было лицом молодого Наполеона Бонапарта - до того, как он стал первым консулом.
Это была красивая, хоть и несколько мужеподобная женщина с короткими волосами, всегда растрепанными, так что ее прическа напоминала воронье гнездо. Однако же, когда она, устав от долгой работы, вынимала из них гребни, и волосы падали ей на плечи, она становилась похожей на молодого итальянского или египетского принца, что ей очень шло.
С первого взгляда Маурисия могла не понравиться, но - странное дело! - никто из тех, кто видел ее хоть раз, не мог потом забыть, а иные из них готовы были пожертвовать многим, лишь бы взглянуть на нее снова -такое невыразимое очарование таилось в этих бровях, почти сросшихся у переносицы, в этих больших блестящих глазах, глядящих чуть исподлобья и и горящих затаенным огнем; в этих высоких скулах и чуть запавших щеках, в этих крепких челюстях и римском носе, в изгибе этих чувственных губ, подчеркнутых помадой, и в обманчивом выражении мечтательности и грусти, которое порой блуждало по ее лицу. Однако, стоило Маурисии заговорить - и это впечатление тут же рассеивалось. Голос у нее был хриплый и грубоватый, скорее мужской, чем женский, а ее речь - крайне вульгарна, и все это вместе создавало причудливый образ особы довольно-таки распущенной, но при этом дружелюбной..

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118149

Переводчики: passiflora