Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Познакомившись, они немного помолчали, работая с одинаковым рвением. В конце концов обе устали и уселись на пол, и тогда Маурисия , придвинувшись поближе к подруге, сказала:

-А ты знаешь, в тот день... Ну, когда ты съехала из гостиницы...Так вот, в тот день в дом Паки приходил Хуанито Санта -Крус.

Фортуната ошеломленно взглянула на нее.

-Когда? - только и смогла она вымолвить.

-Разве ты не помнишь? Это было в тот самый день, когда мы с тобой познакомились... Вот смех-то... Ну, помнишь, я тогда еще подралась с этой Виситасьон, она стащила у меня платок, воровка бесстыжая! Она тогда еще укусила меня за руку - вот посмотри, до сих пор шрам остался... Но и я не осталась в долгу: так засветила ей в глаз, что, поди, до сих пор не открывается... А еще я расцарапала ей рожу - вот отсюда до самого подбородка... Короче, если бы нас не разняли, если бы ты не оттащила меня тогда за шиворот, а Пака - ее, то... все могло бы плохо кончиться, поверь мне.

-Я помню ту драку, - ответила Фортуната, в испуге глядя на подругу.

-Еще бы! Со мной шутки плохи! Не знаю, помнишь ли ты Матильду - такая худосочная блондинка...

-Нет, я с ней не знакома.

-Ну, неважно. Так вот, когда она стала распускать обо мне всякие сплетни - а все потому, что я однажды поговорила с одним парнем из Телерии... Короче говоря, в конце концов у меня лопнуло терпение, и тогда я схватила ее за шкирку и швырнула наземь, а потом еще потопталась по ней ногами от всей души... А после этого схватила лопату и вломила ей по черепушке - да так, что ее забрали в больницу... Потом говорили, что я и впрямь проломила ей голову, даже мозги выступили. Видок был тот еще! Ну, а меня на другой же день упекли в Модело... такие вот дела. И там одна старая и страшная шлюха наговорила мне про меня такого,,что мне ничего не оставалось, как залепить ей пощечину - да такую, что она опрокинулась на пол, задрав ноги. Ну а им ничего не оставалось, как связать меня. Так, о чем я говорила? Ах, да, как раз в тот день я поцапалась с Виситасьон...

Но договорить она не успела: услышав за дверью шаги субприорессы, они поспешно вскочили и вновь принялись натирать пол.
Монахиня придирчиво оглядела их работу, глядясь в натертые плиты, словно в зеркало, напоминая при этом долгоносую болотную цаплю.
Наконец, она удалилась, и две кащиеся грешницы вновь вернулись к прежнему разговору.

-Представь себе, ничего больше, - продолжила Саурисия. - После этой потасовки я спросила у Паки, правда ли, что к ней наведывался молодой Санта-Крус, и она мне ответила: "Опомнись, голубушка; сегодня все только и говорят, что вчера вечером он слег с пневмонией..." Бедняжка, одним словом, больше и сказать нечего. Так оно было или не так - кто его знает... Но я спрашивала о тебе у Фелисианы, когда ходила к ней торговать манильскими шалями, и она мне сказала, что ты будто бы собираешься замуж за какого-то аптекаря... ах, да, за племянника доньи Лупе де лос Павос... Ох, подруга, не знаешь ты эту донью Лупе, а уж я-то с ней хорошо знакома. Ты бы о ней у меня спросила: я-то ей продала больше золотых побрякушек, чем у меня волос на голове. Ах, да! Сначала я как будто чувствовала себя неплохо, но потом у меня так схватило живот, что я не могла проглотить ни кусочка, ни глотка воды сделать; как будто у меня внутри все огнем горело! Вот тогда моя сестра Севериана, которая живет на улице Мира-эль-Рио, забрала меня к себе домой, но даже там судороги не прекращались. И тогда, поняв, что боль не уймется, однажды вечером я сбежала из ее дома, бросилась в таверну и там выпила один за другим три стакана коньяка - единым духом! - затем выскочила на улицу, побежала обратно, но на полдороге свалилась, как мертвая. Меня окружили какие-то детишки, затем приехали полицейские и вкатили мне предупреждение. Севериана хотела забрать меня домой, но тут одна наша общая знакомая, эта донья Гильермина - ты, наверное, слышала это имя? - так вот, она взяла меня на поруки и привела в это самое место. Донья Гильермина - это, знаешь, та самая, что все свое состояние потратила на бедняков, а теперь сама просит для них милостыню. Сейчас она строит настоящий дворец для бедных сироток. Мы с сестрой выросли в ее доме, в большом доме сеньоров Пачеко! Это очень богатые люди, ты даже не поверишь! Моя мать служила у них гладильщицей. Так что слово этой Гильермины для нас - закон, а она всегда старается мне помочь, когда видит меня в таком несчастье. Она говорит, что, несмотря на то, что во мне много дурного, она все равно считает своим долгом мне помогать. Таким образом, я оказалась здесь, вот только у меня никто не спросил, хочу я этого или нет. Ну да ничего: не прошло и недели, как я сбежала отсюда, взобравшись по стене, как кошка.

Эта история, рассказанная с такой беззастенчивой искренностью, произвела неизгладимое впечатление на другую филоменку. Они продолжали танцевать по всей приемной, скользя по плитам пола, словно фигуристки на льду, и Фортуната, несколько уставшая от душеизлияний Маурисии ла Дуры, решила уточнить то, что для нее было действительно важно:

-Я была в доме у Паки всего-то раза два, и мне там совсем не понравилось. Необходимость, девочка... Потом я больше никогда туда не возвращалась, потому что встретилась с парнем, за которого теперь собираюсь выйти замуж.

После долгой паузы, во время которой перед ее глазами, как живые, встали картины ее прошлого, она наконец-то сочла нужным ответить - в соответствии с принципами, внушенными ей в этом доме:
-И зачем же меня искал этот человек? Для того, чтобы снова бросить? Нет уж, с меня достаточно.

-Мужчины так непостоянны, - глубокомысленным тоном протянула Маурисия ла Дура. - Как только они добиваются своего, им нечего с тобой больше делать, кроме как выбросить на помойку, как старый ненужный хлам. Но стоит ей подольше потянуть время, прежде чем позволить ему обнять себя - и она тут же становится для него лакомым кусочком. И вот что я тебе скажу... Если уж ты решила стать по-настоящему честной, то никто не собьет тебя с этой дорожки, а уж если ты без конца молишься и каешься,

-Не будь такой дурой... Не говори ерунды, - ответила та, побледнев. - Этого не может быть. Видишь ли, дело в том, что в феврале он слег с пневмонией.

-Откуда ты все знаешь?

-Я знаю это от Фелисианы, а ей несколько дней назад рассказал об этом один сеньор, друг Вильялонги. Так вот, в феврале он слег с пневмонией, а я в это время встретила парня, который мне о нем рассказал... Два месяца он тяжело болел; никто не знал, поправится он или нет... Потом, наконец, он встал с постели, а в марте вместе с женой уехал в Валенсию.

-И что?

-И до сих пор не вернулся.

-Черта с два!.. Это еще как знать. А если он даже и не вернулся, то скоро вернется... И вот представь себе: он думал, будто ты ходишь по рукам, а, вернувшись домой, узнает, что ты теперь настоящая святая.

-Ты и в самом деле дура... - ответила Фортуната. - Оставь меня в покое. Даже если он и вправду вернулся и ищет меня - какое мне до этого дело?

Но тут снова пришла сестра Нативидад, придирчиво оценила их работу и пришла к выводу, что работа "весьма недурна". На ее маленьком сухом личике сияло удовлетворение вдохновенного художника, создавшего истинный шедевр. Она подняла глаза к потолку, словно пытаясь найти на нем какой-нибудь непорядок - скажем, едва заметную точку, оставленную мухой, - однако так и не нашла, к чему придраться: даже шляпки гвоздей, на которых висели гравюры, еще накануне были вычищены так, что теперь горели, как золотые звезды. Субприоресса надела очки и вновь осмотрела все вокруг, но так и не нашла ничего такого, что могло бы заслужить бы ее порицание. Она заметила, что даже мебель отодвигали, чтобы под нею как следует вычистить и убрать всю пыль, которая там могла скопиться.
Осмотрев все кругом, она велела еще и отполировать тканью деревянные части мебели. Обе работницы не поняли, что она хочет этим сказать,; тогда она взяла тряпку и сама показала, как полировать ею мебель. Когда же они снова остались одни, Маурисия сказала своей подруге:
-Ладно уж, нам еще повезло с этой тетушкой: хоть она и чокнутая, но человек все же неплохой. Знай натирай мебель тканью, как она велела - и сможешь вертеть ею, как тебе захочется.

У Маурисии бывали тяжелые дни... Монахини считали ее сумасшедшей и, видимо, были отчасти правы. Если большую часть времени она была послушна и безропотно выполняла любую работу, то иногда на нее, что называется, "находило", и тогда она она становилась настоящей фурией, принималась крушить все подряд и говорить самые ужасные вещи. Когда это произошло впервые, сестры не на шутку перепугались, однако им удалось как-то сладить с нежданным приступом ее ярости. А потом, если на нее снова находили подобные приступы неповиновения и наглости, сестры уже знали, как себя вести, и не придавали им особого значения.

Приступ этой странной болезни у Маурисии начинался, как правило, с незначительных и с виду безобидных симптомов, которые, однако, были верными признаками скорого помешательства. Начиналось все с того, что она, скажем, умышленно разливала утренний шоколад другой узницы, или, столкнувшись в дверях с кем-то из своих товарок, злобно толкалась. Матери принимались ее стыдить, но Маурисия в ответ лишь угрюмо молчала. Через два или три часа она становилась капризной, непослушной и пыталась делать все назло. Ее необычайное усердие в работе сменялось ужасающей небрежностью; если же матери принимались ее распекать, она сперва молчала, однако, стоило им отвернуться, как она начинала хрюкать, икать и осыпать их площадной бранью. Этот период у нее, как правило, и сопровождался шумными проказами и клоунскими выходками, имевшими целью рассмешить остальных филоменок и разозлить некоторых задавак, считавших себя важными сеньорами. Когда в рабочей комнате воцарялась тишина, Маурисия пользовалась моментом, чтобы запустить туда кошку с привязанной к хвосту консервной банкой, или устраивала еще какую-нибудь столь же безобразную выходку, из тех, что больше пристали маленьким детям, нежели взрослой женщине. Сестра Антония, сама доброта, пыталась обходиться с нею со всей строгостью, какая только была возможна при ее ангельском характере, а Маурисия нагло смотрела ей в глаза, повторяя:
-А если это не я сделала? Нет, ну а вдруг это и впрямь не я сделала? Что ты на меня так уставилась, как будто хочешь портрет писать?

Однако в тот день сестра Антония позвала на помощь субприорессу, ту самую бискайку, обладавшую весьма твердым характером.
-Что, опять в нее бес вселился? - осведомилась та, спеша к месту преступления.
Субприоресса тут же навела порядок, распорядившись запереть нарушительницу в подвале, служившем карцером, в который помещали особо распоясавшихся узниц. Это вызвало новый приступ ярости у несчастной одержимой.
-Они хотят меня запереть! - истошно вопила она. - Они в самом деле хотят меня запереть!.. Где это видано?.. Тьфу!

-Маурисия! - сурово и твердо, со свойственной бискайцам экспрессией произнесла монахиня. - Извольте оставить ваши фигли-мигли и подчиниться. Вам уже известно, что нас не испугаешь подобными штучками. Мы здесь насмотрелись еще и не таких выкрутасов. Имейте в виду, что только из милосердия и сострадания вас до сих пор не выбросили отсюда не улицу. Так что, дочь моя, будьте добры умолкнуть и делать то, что вам приказано.

Плотно сжатые челюсти Маурисии дрожали, а ее темные глаза сверкали, словно у дикой кошки, готовой броситься в атаку. Заключенные взирали на нее в ужасе, а несколько монахинь окружили субприорессу, готовые в любую минуту защитить ее.

-Да идите вы все лесом вместе с вашей чокнутой бабой! - вопила Маурисия. - Запереть меня - подумать только! О, когда же я наконец вернусь домой - да-да, в мой дом, откуда меня выманили обманом эти паскуды - да, люди добрые, именно что обманом, я-то была чиста и невинна, как стеклышко...Они мне наобещали, что обучат меня кое-чему получше, чем шпильки-булавки... Ха-ха-ха!.. Нет уж, идите вы все куда подальше вместе с вашей добродетелью и святостью!.. Ха-ха-ха!..

В этих ругательствах, изрыгаемых ею вперемежку с поистине звериным рычанием, было столько злобы и ненависти, что они, несомненно, повергли бы в ужас людей не столь терпеливых и сострадательных, как сестра Нативидад и ее подруги. Однако этим женщинам доводилось усмирять куда более страшных бестий, так что их едва ли могла взволновать подобная выходка.
-Пойдемте, - хмуро бросила субприоресса. - Ззамолчите немедленно и ступайте во двор.

-Святые шлюхи - вот это мне нравится! Ха-ха-ха!.. - вопила, как из бочки, эта одержимая, дико косясь на собравшихся. - Они же просто играют с нами, как с куклами, наряжая в эти тряпки! Вот только странно, почему они нам не обрежут волосы, как настоящим монашкам, и не наденут апостольники?

Многие узницы затыкали уши. Другие, засунув руки в карманы передника, растерянно косились на монахинь, словно ища у них поддержки.
И в эту самую минуту в приемной появилась весьма странная фигура.
Это была сестра Марсела, старая монахиня. Крошечного росточка, почти карлица, и при этом хромая, она являла собой самый жалкий образец женщины, какой только можно себе представить. У нее было по-монгольски плоское лицо, обтянутое темной, как пергамент, кожей, и выразительные глаза, глядевшие так приветливо, словно принадлежали какому-то совершенно иному созданию. В ее тщедушной, жалкой фигуре не было ничего женственного; при каждом шаге она заваливалась на левый бок, глухо постукивая об пол клюкой; и трудно было сказать, стучит ли это клюка об пол, или же гремят ее собственные старые кости.
Ее уродство могло сравниться разве что с той неустрашимостью брезгливым состраданием, с которым она взирала на Маурисию.

Держа в правой руке большой ключ, сестра Марсела уперлась им в грудь скандалистки и, прищелкнув языком, вымолвила лишь одно слово:
-Пойдем.

От этого прикосновения фурия отскочила, словно ужаленная, затем тряхнула растрепанной гривой и бросилась прочь из приемной, продолжая мзрыгать проклятия. Но тут хромоножка снова заступила ей дорогу, и Маурисия, размахивая руками, словно ветряная мельница, разразилась очередной тирадой:

-Шпильки-булавки! По какому праву здесь меня так позорят, запирая в клетке, словно я преступница? Ой, девочки! Да если бы я захотела, я бы так им врезала, что полетели бы они все вверх тормашками...

Невзирая на эти яростные вопли, хромоножка шагнула к ней с тем спокойствием, с каким подходят к брехливой собаке, точно зная, что она не укусит. На полпути вверх по лестнице гарпия обернулась и, глядя сощуренными глазами на стоявших снизу монахинь, пронзительно крикнула:
-Воровки вы все, вот что! Воровки и мошенницы! Настоящие продувные бестии!..

Как будто не слыша, хромоножка мягко, но решительно коснулась ее плеча, подталкивая вперед. Всю дорогу, пока шли через двор, она придерживала ее за плечо, чтобы та не сбежала.

-Успокойся, глупенькая, - сказала она. - Это не ты говоришь, это демон, который в тебя вселился. Ради Бога, замолчи и больше не пей.

-Нет, демон - это ты! - тут же крикнула бесноватая, весьма довольная тем, что теперь может говорить любые гадости, ни за что не отвечая: все будет списано на пресловутого демона. - Уродина, пугало, настоящий черт в юбке!

-Да уж, уродина; хуже того - змея подколодная, - проворчала сестра Марсела, отпирая дверь карцера. - Ничего, посидишь здесь, пока не одумаешься. Ну же, вперед, завтра будешь как шелковая. А вечером я принесу тебе поесть. Потерпи, дочь моя...

Маурисия покричала еще немного, но было ясно, что о сколько-нибудь серьезном сопротивлении речи больше нет. Просто удивительно, что этой бедной увечной старухе удалось сладить с нею, как с малым ребенком. Этой женщине, чья макушка едва доставала ей до пояса, достаточно было легонько коснуться ее плеча, чтобы скандалистка безропотно отправилась в свое узилище.
Сестра Марсела заперла дверь на два оборота и положила ключ в карман. Лицо ее оставалось по-прежнему невозмутимым, словно японская маска. Она уже успела подняться по лестнице и ступила на плиты двора, когда-из-за двери подвала снова послышался смех Маурисии, приникшей к маленькому решетчатому оконцу в верхней части двери. На монахиню немедленно посыпался целый град новых оскорблений.

-Эй, ты, хромая черепаха! - кричала Маурисия. - А ну вернись,пока я тебе не врезала по твоей уродской черепушке! Нет, какая же ты уродина, огрызок, полторы ноги...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118150

Переводчики: passiflora