Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Ее бледное лицо Наполеона в ореоле густой растрепанной гривы вновь появилось возле оконной решетки на закате дня.
Сестра Марсела неоднократно сновала через двор перед самой дверью ее тюрьмы - то для того, чтобы проверить, снеслись ли куры, то для того, чтобы полить анемоны и анютины глазки, посаженные в углу сада. в который вела со двора деревянная решетчатая калитка, почти всегда открытая. Сам дворик был небольшой и весьма скверно вымощен, благодаря чему неровная походка хроменькой монахини, вынужденной ходить по набросанным кое-как булыжникам, напоминала качание маленькой лодочки на крутых волнах.
Поминутно сестра Марсела вынимала из кармана тот или иной ключ - надо сказать, у нее были ключи не только от карцера, но и от дровяного сарая, и от угольного, и от чулана с инструментами, и еще от одного чулана, где хранилась разная домашняя и церковная утварь.

День близился к вечеру, а Маурисия все не отходила от окошка, жалобно взывая к монахине всякий раз, как та проходила мимо. В ее голосе больше не было прежней утренней ярости; теперь он звучал чуть более хрипло, чем утром, и в нем отчетливо сквозили неподдельное страдание и мольба о милосердии. Дикий зверь был усмирен и сделался почти ручным.
Вцепившись в прутья решетки и прижавшись к ним лицом, чтобы ее лучше было слышно, несчастная затворница простонала жалобным голосом:

-Хромоножечка ты моя!.. Огрызочек ты мой ненаглядный, как же я тебя люблю!.. Слышу, слышу, как стучит твой костылечек, отстукивая шаги - раз... два... три... Солнышко мое, единственный мой свет в окошке, подойди, послушай, только одно словечко...

Но монахиня даже ухом не повела, слыша эти излияния любви и нежности, сквозь которые пробивалась несомненная издевка.
А та меж тем продолжала:

-Черепашечка ты моя хроменькая! Что же это такое сталось со мной, что я так тебя люблю? Ах, сестра Марсела, одно лишь словечко! Только одно словечко, ничего больше! Нет-нет, я не хочу, чтобы ты меня выпустила, я заслужила эту темницу. Но если бы ты знала, крохотулечка ты моя, как же мне плохо сейчас! Все мое нутро жжет, словно огнем! Это он, тот самый демон, что устроил такой шум нынче утром. О, как же мне хочется повеситься на этой самой решетке! Вот содрать мою кружевную нижнюю юбку, разорвать ее на полосы, да на них и повеситься... И ведь я сделаю это, непременно сделаю, если ты не посмотришь на меня, не скажешь мне хоть полсловечка... О, моя крошка-хромоножка, моя милая колченожка, я буду любить тебя больше жизни и служить тебе, как верная собака, только сделай мне одно маленькое одолжение: мне ничего не надо, кроме тех капель, что называются "божьи слезки" - тех самых, что доктор тебе прописал от болей в желудке... Сходи же, ангел мой, принеси их мне. Я прошу от чистого сердца; эта боль не желает меня оставить, и она так мучительна, что я, похоже, умру... Сходи же, радость моя, огрызочек мой, всеми ангелами обцелованный, принеси мне то, о чем я тебя прошу. и Бог подарит тебе Царствие небесное. И даже более того, серафимы возложат на тебя корону Царицы небесной. Да-да, ты будешь настоящей царицей. Царицей-хромоножкой...

Но монахиня уже удалялась, не удостоив узницу ответа и даже не взглянув на нее, лишь мерно постукивая своим костылем - тук...тук...тук... Ее костыль оставлял за собой круглые следы, какие могла бы оставить ножка стула.
Она вернулась лишь с наступлением темноты, чтобы принести ужин затворнице. Отперев дверь, она вошла в темный карцер.
В подвале было так темно, что поначалу она даже не увидела Маурисии, которая съежилась на деревянных нарах, обхватив руками колени и подперев щеку ладонью.

-Где ты? Не вижу, - пробормотала хромоножка, присев на уложенные штабелем доски.

Маурисия ответила утробным рычанием, какое издает собака, которой дали пинка, чтобы разбудить. Сестра Марсела протянула ей миску с тушеным мясом и кусок хлеба.
-Субприоресса не хотела давать тебе ничего, кроме хлеба и воды, - сказала она. - Это я за тебя упросила, хоть ты этого и не заслуживаешь. Она советовала мне не утруждаться, но я не могла с этим согласиться. Ради тебя я проделала этот нелегкий путь, потому что знаю, что, чем хуже будут с тобой обращаться, тем больше ты будешь злиться. Вот видишь, дочь моя, как далеко простирается мое к тебе расположение, - сказала она, извлекая из-под мантии кое-что еще.

Учуяв вожделенный запах, Маурисия встрепенулась, подняла голову, и в чертах ее лица, что до сих пор казалось окаменевшим, подобно древнему сфинксу, глядящему на мир уже сорок веков, вновь заиграла жизнь. В подвале было темно, однако неяркий свет заката проникал сквозь приоткрытую дверь, так что обе женщины вполне могли разглядеть друг друга, хотя в полумраке их фигуры казались скорее неясными тенями, чем живыми людьми.
Маурисия жадно протянула руки к извлеченной сестрой Марселой маленькой бутылочке, продолжая сюсюкать и осыпать ее ласковыми словами, чтобы выразить свою благодарность. Но монахиня тут же отступила назад, не позволяя ей приблизиться к столь желанному предмету.

-Э, нет, руки прочь, - погрозила она костлявым пальцем. - Сначала уговор, а не то я уйду, и ты ничего не получишь. Как видишь, я не тиранка и вполне могу быть милосердной - в разумных пределах, конечно. Так вот, я тебе одно скажу: если выпить совсем немножко, самую капельку, то ничего, кроме пользы, не будет, и никакого греха тут нет. Я ведь и сама знаю, что это такое - боли в желудке. Отказывать несчастному грешнику в любой малости, о чем бы он не попросил - тоже нехорошо. Даже сам Господь никогда этого не делает. Так давай же возблагодарим Господа за то, что оставил нам это маленькое утешение в наших горестях. .

С этими словами она выдернула пробку и приготовилась сделать глоток божественного нектара, являвшего собой не что иное, как самый обычный коньяк - правда, очень хороший. Вот, оказывается, чем было ее знаменитое средство от болей в желудке.
И теперь монахиня дала понять Маурисии, что она получит сей божественный напиток не раньше, чем съест жаркое. Затворница, к счастью, поняла это сразу и принялась от души наворачивать принесенный ужин.

-Пожалуй, я дам тебе это, - сказала монахиня. - Это успокоит твои нервы и приведет тебя в чувство. Только не думай, что я принесла тебе это тайком от субприорессы; она сама разрешила мне передать тебе этот лакомый кусочек, эту капельку радости - а здесь именно капелька. Ведь только доза отличает погибель души от лекарства, и именно эта крошечная доза радости тебе сейчас необходима, чтобы ты с новыми силами приступила к исполнению своих обязанностей. Да и кто скажет, что хорошо, а что дурно? Ведь то, что мы привыкли считать дурным, в разумных пределах может оказаться во благо.

Маурисия была так благодарна, что даже слов найти не могла. Хромоножка дала ей сделать глоток из бутылочки, не выпуская ее из рук: видимо, опасалась, как бы узница не выпила больше, чем следует, хотя и вся-то бутылочка была размером с палец. Едва та отхлебнула глоточек, как хромоножка забрала бутылочку и вновь принялась читать свою проповедь. Маурисия потянулась, чтобы поцеловать старуху и вдохнуть еще разочек аромать божественного напитка. Она слишком хорошо знала эту старую черепаху, чтобы осмелиться попросить у нее еще глоточек. Она знала на собственном опыте, что ее доброта и милосердие имеют весьма четкие пределы, за которые она нипочем не выйдет. Воистину, эта женщина была добра, как ангел - но становилась твердой, как скала, если это было необходимо.

-Я знаю, - сказала она, тщательно завинчивая крышку флакона, - что это немного успокоит твои расшатанные нервы. А забота о нуждах телесных помогает нам заботиться о наших душах..

И действительно, Маурисия сразу повеселела, снова стала покладистой, кроткой и готовой исполнять любую порученную работу, а также молиться, каяться и бить земные поклоны, что она тут же и принялась делать перед сестрой Марселой, которая, если верить рассказам некоторых филоменок, носила под монашеским одеянием власяницу, а значит, была почти что настоящей святой.

-Ради Бога, скажите субприорессе, что мне очень жаль, и я от души раскаиваюсь, воскликнула Маурисия. - Пусть она простит меня... Скажите ей, что, когда на меня находит, я становлюсь чем-то вроде попугая и начинаю молоть всякий вздор; язык мой как будто начинает жить отдельно от меня и несет всякую околесицу. Скажи ей, пусть меня поскорее отсюда выпустят, и я буду работать, как никогда. И если мне прикажут вылизать весь дом языком сверху донизу, я сделаю это. Пусть наложат на меня любую епитимью - мне полезно сбросить жирок и очичстить душу покаянием.

-Я рада, что ты наконец образумилась, - ответила святая мать, забирая у нее пустую миску. - Но сегодня ты отсюда не выйдешь. Размышлять, размышлять и вновь размышлять о своих грехах, а также молиться и просить Господа нашего и Пресвятую деву, чтобы наполнили они твою душу божественным светом - вот что тебе сейчас необходимо.

Маурисия полагала, что уже достаточно наказана, потому что возбуждение с которым она раскрывала свои идеи придавало ей некоторую силу; а после того, как сделал много телодвижений, долго сидела за решеткой, конечности ее нуждались в том, чтобы их расправить, и она стала молиться со всей набожностью, на которую была способна, как боролся с несколькими отвлекающими факторами, которые метали её мысли из стороны в сторону , и, наконец, уснула на жестком ложе. Увели ее из тюрьмы рано утром на другой день, и она сразу же принялась за работу на кухне, стала покорной, молчаливой, развернув бурную деятельность. После отбывания наказания, что происходит неизбежно, раз в тридцать-сорок дней, женщина-Наполеон становилось стеснительной и чувствовала себя неловко среди других, усердно исполняя свои обязанности, показывая такое усердие и послушание, что очаровывала старых монахинь. В течение четырех-пяти дней исполняла всё с легкостью и без усталости работала за троих. После двух недель, она начинала чувствовать, что устает; в работе ее не было уже той восхитительной безукоризненности и трудолюбия; начинали проявляться упущения, нарушения и все это ширилось до тех пор, пока повторение ошибок не приводили к приближающейся новой истерике. С Фортунатой она снова стала общаться как раз после бурной сцены, которую я описал, вместе они проводили долгие дни, в основном на кухне, пока чистили картофель или натирали котлы и кастрюли. Там они имели определенную свободу и одеты были в рабочую одежду, как у служанок в доме.

-У меня только одна дочка, - призналась Маурисия. - Я назвала ее Адорасьон, что значит "обожание". Она такая милая... Она сейчас с моей сестрой Северианой, потому что я, как любит говорить этот доморощенный гений, поневоле подаю ей дурной пример. И ты знаешь, намного лучше для моего ангелочка жить с Северианой, чем со мной. Кстати эта донья Хасинта, жена твоего обожаемого сеньора, очень любит мою девочку, покупает ей одежду, целует и обнимает, ведь она прямо-таки с ума сходит, мечтая иметь ребенка, а Господь не дает ей детей. Это несправедливо, ведь правда? Дети должны расти у богатых родителей, а не у бедных, которые не могут их прокормить.

Фортуната от всей души с ней согласилась. Она и раньше слыхала, что эта сеньора прямо-таки одержима в своих мечтах иметь детей, а теперь Маурисия рассказала ей еще и про случай с Питусо, которого Хасинта пожелала усыновить, считая его сыном Фортунаты и своего обожаемого супруга. Всего удивительнее в этой истории был тот самый горячечный бред неосуществимого материнства, что охватил тогда эту несчастную женщину и не отпускал ее целых три дня, заставляя упрямо верить в сочиненную ею сказку.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118151

Переводчики: passiflora, Allaall