Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

С галереи была видна часть площади Кампо-де-Гуардиас, водонапорная башня Лозойского водопровода, кладбище Святого Мартина и деревня Четыре Дороги, а дальше, до самого горизонта - суровый пейзаж гор Монклоа. похожих на вздыбившиеся и застывшие навеки волны, среди которых, словно белые паруса, маячили башни Умера и Аравака. Солнце садилось, и роскошно-багряный поначалу закат постепенно бледнел, размывался, окрашивая небо в жемчужно-опаловые тона. Темные облака медленно ползли по небо, напоминая какие-то причудливые фигуры и навевая грусть на тех, кто на них смотрел, а когда на улицы спустилась ночь, на западе еще долго тлело бледное зарево, словно шлейф медленно уходящего дня.

Увы, вся эта красота была уже недоступна взорам филоменок и хосефинок, вся жизнь которых проходила в трудах и молитвах. Громады кирпичных стен недостроенной церкви изо дня в день все выше поднимались на пути их взгляда, скрывая великолепные пейзажи. Казалось, строители, ряд за рядом выкладывая кирпичи, не строили, а словно уничтожали тот земной мир, что простирался за пределами возводимых ими стен. Ряд за рядом, все выше и выше - и чудный красочный мир понемногу исчезает, словно погружается в пучину глубоких непроницаемых вод. Вот исчезают под водой дома проспекта Санта-Энграсиа, затем - водонапорная башня, а там и кладбище. Вот очередной кирпичный ряд коснулся изумительной линии горизонта, над которой все еще виднеются далекие башни Умеры и остроконечные вершины кипарисов Кампо-Санто. И вот, наконец, настал тот печальный день, когда заключенные оказались вынуждены вставать на цыпочки, чтобы разглядеть хоть что-то, словно прощаясь с друзьями, с которыми их разлучали навсегда. В довершение всего, крыша возведенного собора окончательно поглотила этот прекрасный мир, и теперь можно было видеть лишь кусочек сумеречного неба, чуть озаренный вечерним заревом - бледной тенью уходящего дня.

Но если поверх стен собора уже почти ничего нельзя было увидеть, то услышать можно было много чего - и в первую очередь, стук отбойных молотков, которыми работали каменщики, и который за последнее время стал неотъемлемой частью жизни монастыря. Этот стук давно уже сделался неизбежным злом, и по воскресеньям, когда он стихал, благословенное молчание казалось несчастным затворницам прекраснее самой лучшей музыки, какую только можжно представить. Но это молчание недолго радовало слух: дело в том, что каждое воскресенье его начинали терзать звуки двух барабанов, игрой на которых некий дядюшка Виво развлекал народ на Банковской (?) площади. Да и сам народ, что до поздней ночи гулял и веселился на площадях Тетуана и Четырех Дорог, тоже изрядно шумел, смущая слух благочестивых служительниц Господа. Первое время это очень не нравилось монахиням: причем, не столько даже потому, что их утомлял этот шум, сколько потому, что игра на барабане представлялась им греховным делом, сеявшим соблазн в умах их подопечных. Но потом они к понемногу привыкли и в конце концов даже пришли к выводу, что уж лучше барабаны дядюшки Виво по воскресеньям, чем грохот отбойных молотков по будням. Иногда в дни праздников, когда заключенным разрешалось прохлаждаться во дворе или гулять по саду, снисходительность некоторых матерей доходила до того, что они даже позволяли своим питомицам под звуки доносившейся снаружи музыки сплясать чиспиту - единственный танец, который они находили приличным. Сколько воспоминаний рождали эти танцы, сколько забытых чувств оживало в груди несчастных затворниц! Как живо это напоминало им прежние их польки в зале Альгамбры по вечерам, от которых пыль так и вилась столбом. Какими горячими и липкими от сладостей были руки танцоров! А всего печальнее было то, что теперь они были лишены всего этого благодаря чьим-то добрым намерениям. Да, самые благие намерения, осуществленные путем негодных средств, приводят зачастую к самым черным последствиям.

Среди монахинь была одна, которая отличалась наибольшей снисходительностью и позволяла узницам иной раз остаться наедине. Этой монахиней была сестра Марсела. Разумеется, при всей своей мягкости она едва ли способна была оценить красоту этих танцев. Однако эта плосколицая женщина, похожая на японку, знавшая насквозь этот мир и все человеческие пороки, была, тем не менее, преисполнена любви и сострадания ко всему сущему. А кроме того, она считала, что если человека совсем лишить маленьких радостей, то это как раз и распаляет греховные страсти, а потому подобные меры являются худшим из средств борьбы с людскими пороками. Зато если иногда позволить человеку удовлетворить его маленькие слабости, пагубная тяга к запретному несколько утихает.

Например, она была крайне изумлена, когда однажды заглянула в угольный сарай и увидела там Маурисию, курившую сигарету: она считала курение крайне непривлекательным действом, совершенно неподходящим женщине.
ЗТем не менее, хромоножка не подала виду, что удивилась; во всяком случае, она ничего не сказала про сигарету. Она сказала совсем другое:
-О Боже, какая же ты грязная! Не понимаю, как ты так ходишь? Ты что, совсем никогда не моешься?
Маурисия в ответ засмеялась - и тут же закашлялась - видимо, дым попал ей в рот. Затем насмешливо посмотрела на монахиню и протянула ей сигарету со словами:
-Попробуйте, сеньора.
Сестра Марсела затянулась было, но тут же закашлялась и отшвырнула сигарету прочь.
-Неслыханная гадость! - прокашляла она, беспрестанно отплевываясь и строя ужасные гримасы, глядя на это чудовищное творение малайских идолопоклонников.
Маурисия подобрала брошенную сигарету и вновь затянулась, поочередно прищуривая то один, то другой глаз.
После этого они заговорили о том, откуда у Маурисии сигареты. Та упорно не желала их признаваться, но монахиня, знавшая все обо всем на свете, сама ответила на свой вопрос:
-Это масоны таскают для тебя с фабрики.. Да-да, можешь не отпираться, я все знаю. Я видела, как ты . Имей в виду, если субприоресса узнает, что ты завела шашни с масонами, она задаст тебе хорошую взбучку - и правильно сделает. А я тебе скажу, что таскать с фабрики табак просто неприлично. Ой, фу! Какая пакость во рту от него... Не понимаю, как вам может нравиться это адово пламя во рту, как будто черти устроили в нем вторую геенну... Ох уж эти мужчины: можно подумать, у них и так мало пороков, так они еще ежедневно изобретают новые...
Маурисия бросила окурок на землю и раздавила его ногой.

Месяц спустя у Фортунаты появилась еще одна подруга, с которой они стали весьма близки. Донья Манолита считалась добропорядочной сеньорой, поскольку имела мужа. Кроме того, она помогала монахиням обучать других узниц грамоте и письму, и особые усилия прилагала, чтобы обучить этим премудростям Фортунату, с чего, собственно, и началась их дружба. За это матери предоставляли ей несколько больше свободы и смотрели сквозь пальцы на ее мелкие прегрешения; в частности, могли надолго оставить ее в гостиной или в саду наедине с одной или двумя филоменками. Больше того, ей даже было позволено посещать ту часть монастыря, где содержались хосефинки, а кроме того, у нее была своя отдельная комната и весьма неплохое жалованье, так что она устроилась здесь куда как с большим удобством, нежели другие узницы..

При первом же знакомстве они с Фортунатой не замедлили поведать друг другу свои истории. История Фортунаты нам уже известна, так что не будем повторяться. А вот Манолита, как подозревала ее новая подруга, изрядно покривила душой, несколько приукрасив свою историю и представив себя в ней такой невинной страдалицей, что любой незнакомый с ней слушатель расплакался бы от жалости. По ее словам, она не сделала ничего дурного, и попала сюда по чистому недоразумению. В монастырь ее упрятал собственный муж, заподозрив в супружеской неверности; на самом же деле Манолита была ни в чем не повинна - ну, почти ни в чем. Да что там говорить, даже если она чуточку и сбилась с пути, виноват в этом опять-таки ее муж, который, по ее словам, был грубым мужланом и прямо-таки напрашивался, чтобы ему изменили.
Теперь же, оказавшись в нынешнем своем плачевном положении, эта сеньора с сожалением вспоминала, в какой неге и роскоши жила прежде, какие роскошные наряды она тогда носила и как блистала на балах и вечерах в самом изысканном обществе. Ее муж был нуворишем, разбогатевшим на торговле, и по происхождению был намного ниже своей супруги, которая приходилась родной дочерью председателя Долговой палаты. Услышав, с какой гордостью ее новая подруга об этом рассказывает, Фортуната подумала, что судьба, очевидно, впоследствии повернулась к ее отцу спиной, а иначе с какой бы стати она вышла замуж за этого грубого мужлана?

Однако впереди Фортунату ожидали еще более удивительные открытия. Оказалось, что Манолита была знакома с Санта-Крусом. Вернее, не совсем так: это ее муж, дон Пепе Реойос, был близким, даже очень близким другом дона Бальдомеро. А сама Манолита часто навещала донью Барбару. После этого разговор плавно свернул на Хасинту. Ах, эта Хасинта - просто чудо, а не женщина. Она наделена всеми мыслимыми добродетелями - красотой, добротой, умом и талантами. Право, этот прощелыга Хуан не заслуживает такого сокровища. Сам-то он, напротив, забрызган грязью пороков по самые уши! Но все же он славный парень и очень хорош собой - ну просто очень хорош!

-Вам, должно быть, известно, - продолжала она, - что в феврале он болел воспалением легких, да так тяжело болел, что чуть не умер. Эта обитель, вы знаете, многим обязана покровительству семейства Санта-Крус; мы все молились о его здоровья, и, когда Господь услышал наши молитвы, Хасинта преподнесла обители богатые дары и заказала самому епископу отслужить благодарственную мессу...

-В самом деле? - спосила Фортуната. - Это и впрямь благочестивый поступок.

-Истинная правда. Но вы не знаете самого интересного. Хасинта была одной из тех достойных сеньор, что помогли сохранить этот дом. Как видно, ей просто некуда девать деньги, у нее ведь нет детей... Видите вон те огромные искусственные ветки, украшенные золотыми цветами и серебряными листьями?

-Да, вижу, - ответила Фортуната, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног. - Их принесли сюда в день Пятидесятницы.

-Да, те самые. Это подарок Хасинты. А еще она подарила обители плащаницу для статуи девы Марии, из парчи, с вышитыми цветущими ветками. Такая прелесть!.. Это тоже ее подарок, ее благодарность за спасение мужа.

Фортуната ахнула в изумлении, граничившем с испугом. Ведь это такая редкая вещь, другой такой просто не может быть! А ведь она уже совершенно точно видела ее раньше и даже держала в руках, когда счищала с нее капли застывшего воска. Несомненно, это была та самая плащаница, которую она потом продала,пытаясь спасти своего ребенка. Своего - и Санта-Круса! .

-Вы не знаете этой сеньоры, - сказала донья Манолита, наслаждаясь ее смятением, которое больше походило на страх. - Она - просто ангел, сошедший с небес, посланный к нам самим Господом Богом. А вот это - подарок от Барбариты, точнее сказать - пожертвование. Она поклялась, что сделает ценный подарок этой обители, если ее сын поправится. Ты не думай, она не золотая; она из серебра, и только сверху позолоченная. Но все равно премилая вещица, не так ли?

Фортуната не понимала, что же такого милого в этой позолоченной дарохранительнице; напротив, она находила ее ужасающе безвкусной, однако предпочла оставить свое мнение при себе.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118152

Переводчики: passiflora