Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

И на протяжении многих дней она не могла прийти в себя после того, что рассказала ей донья Манолита, которая, впрочем, не внушала ей особой симпатии. Поначалу она еще пыталась себя убедить, что ошиблась, что это какая-то другая плащаница, однако, при первой возможности разглядев ее поближе, Фортуната окончательно и бесповоротно убедилась, что это, несомненно, та самая вещь.
"Слава Богу", - подумала она.
Если бы она прибыла в монастырь хотя бы несколькими днями ранее, она бы, конечно, приняла участие в этой торжественной мессе с епископом и богатыми дарами, преподнесенными в благодарность за спасение ее любимого... Для нее это уже было бы величайшей радостью. Фортуната умела прощать обиды, но, Боже, как трудно ей было бы в эти минуты присоединиться к молящимся о его здоровье... Но если бы ей это удалось, это было бы для нее счастьем вдвойне...

Но самой большой мукой стала для нее встреча с Хасинтой - живой, настоящей Хасинтой, из плоти и крови. Прежде она не была с ней знакома и не видела даже ее портрета, но часто рисовала ее в своем воображении; и оказалось, что этот воображаемый портрет в точности соответствует действительности.
В тот день в монастыре готовились к приему дам-попечительниц, делавших обители крупные пожертвования и ценные подарки. Накануне этого торжественного дня монахини и заключенные неутомимо скребли, убирали, мыли и чистили, так что к приходу знатных гостий все вокруг сияло, как зеркало. Нигде не было ни соринки, ни единого пятнышка, чтобы сеньоры-попечительницы видели, в каком порядке содержится хозяйство, и что их дары не потрачены напрасно.
Они прибыли в день Страстей Христовых, после торжественной мессы, которая длилась почти весь день. Здесь были маркизы и герцогини, прибывшие в своих роскошных экипажах; были здесь и другие дамы, не столь знатные, но зато очень богатые. Все они прогуливались по залам и коридорам, преображенным до неузнаваемости благодаря стараниям фанатичной сестры Нативидад и трудолюбивым рукам ее подопечных. Полы сияли такой чистотой, что прямо на полу можно было сервировать праздничный ужин - причем, даже без скатерти. На стенах в приемной были развешаны вышивки филоменок и рисунки хосефинок, вызвавшие у дам-попечительниц целую бурю восторгов.
Дамы входили и выходили, оставляя за собой аромат изысканных духов, который некоторые узницы спешили вдохнуть, пока он не развеялся. Особенный интерес у молодых девушек из числа заключенных вызвали элегантные платья и шляпы этих дам - нарядных, богатых и свободных, иные из которых, кстати говоря, имели за душой намного больше грехов, чем самые многогрешные узницы - о чем Манолита не замедлила поведать на ухо своей подруге .
В этом многоцветном хороводе Фортуната увидела Хасинту - единственную из присутствующих дам, не пострадавшую от острого язычка Манолиты. Она не могла не отметить необычайную доброжелательность сеньоры де Санта-Крус, изящество ее манер и элегантную простоту наряда, а главное, ее неотразимое очарование истинной добродетели, которым был исполнен каждый ее жест, каждое слово, благодаря которому она покорила здесь все сердца.
С той самой минуты, как Хасинта появилась в конце коридора, Фортуната не смела поднять глаз, лишь украдкой ревниво оглядев ее лицо и фигуру, оценив ее манеры и туалет. Она постаралась затеряться среди подруг, что выстроились в дверей в столовую, а там и вовсе скрылась с глаз, притаившись у лестницы, чтобы разглядеть Хасинту получше, когда она будет спускаться. Когда же Хасинта, ничего не подозревая, наконец прошла мимо, это чудесное видение надолго запечатлелось в ее памяти.

Надо сказать, что впечатление, которое произвела на нее эта добрая самаритянка, было весьма сложным. Несомненно, первым чувством, охватившим ее страстную, но примитивную душу, была ревность. Эта женщина нагло присвоила то, что по праву принадлежало ей, Фортунате. Но к этой ревности примешивалось другое, весьма странное чувство, совершенно иное и ничуть не менее сильное. Это было необоримое желание быть такой, как Хасинта, стать похожей на Хасинту, с ее красотой, спокойным достоинством и неуловимым очарованием. Ибо в тот день она видела многих знатных дам, но ни в одной из них Фортуната не увидела и тени того благородства, каким обладала сеньора де Санта-Крус. ни у одной из них не было такого одухотворенного лица, такого изящества жестов. Одним словом, если бы она могла переселиться в тело другого человека, она бы закрыла глаза и без колебаний сказала бы себе: я хочу быть Хасинтой.

В то же время в ее душе с каждой минутой нарастало раздражение против Манолиты, которая прямо-таки выводила ее из себя бесконечными разговорами о том, какая страдалица эта Хасинта, и какие унижения она терпит от своего ужасного мужа.Фортунату уже попросту тошнило от этих ее рассказов. Ей и самой было известно, что почти все мужья держат своих жен в черном теле, хотя попадаются и исключения. Тем не менее, к концу праздника Фортуната постепенно пришла к выводу, что Хасинта, в сущности, такая же жертва, как и она сама. И, едва эта мысль пришла ей в голову, как безумная ревность несчастной грешницы отступила на задний план, и осталось одно лишь стремление быть похожей на Хасинту, и это стремление стало терзать ее еще неотвязнее, чем былая ревность..

В последующие дни образ Хасинты преследовал ее повсюду; казалось, она вот-вот появится из той или иной двери, когда ее меньше всего ожидаешь... Чаще всего мысли о ней посещали Фортунату по ночам, когда обитель погружалась в сон, и она оставалась наедине с собой. И тогда воображаемая сеньора де Санта-Крус становилась для нее реальнее, чем окружающие предметы. Ей мерещилось, как Хасинта приходит к ней, вся в слезах, и рассказывает о своих бедах, обо всех грязных и подлых выходках своего мужа, жертвами которых оказались они обе, и трудно было судить, какая из них пострадала больше. В конце концов, ей стало казаться, что они обменялись душами, и та из них, что снаружи продолжала оставаться Хасинтой, стала внутри Фортунатой, а в тело Фортунаты вселилась душа Хасинты. От этих видений мозг несчастной узницы так раскалялся, что наутро она чувствовала, как все больше сходит с ума.

От этих мыслей и видений ее ненадолго спасали лишь встречи с Максимилиано по четвергам и воскресеньям, с четырех до семи часов пополудни. Девушка всей душой радовалась этим встречам, мечтала о них и ждала с нетерпением, ибо Максимилиано оставался той единственной ниточкой, что еще связывала ее с внешним миром, и хотя религия захватила все ее существо, но все же не уничтожила до конца земных чувств и желаний. И для этой роли связующей нити спокойный добрый Рубин подходил как нельзя лучше, потому что он был тем единственным, что даже в минуты религиозного экстаза удерживало грешницу от желания удалиться от мира и посвятить себя служению Господу. Для нее было большой радостью видеть Максимилиано, и, несмотря на то, что в короткие часы их свиданий они говорили только о донье Лупе и Папитос, либо высчитывали, во сколько им обойдется предстоящая свадьба. Что греха таить, ее сильно угнетала физическая непривлекательность этого парня; но верно также и то, что благодарность к нему, что поселилась в ее душе, сделала его некрасивость почти незаметной. Если бы она спросила бы у своего сердца начистоту, то обнаружила бы, что в этом чувстве любви очень мало; однако признательность и уважение, которые она, несомненно, к нему питала, были для нее гораздо важнее. Но важнее всего было для нее желание выйти замуж и занять в этом мире достойное место. Порой она спрашивала себя, где и когда в ней укрепилась эта идея - но так и не дождалась ответа. Не в том ли дело, что покой и безмятежность ее новой жизни пробудили несвойственный ей прежде здравый смысл? Даже если это было и так, она этого не осознавала, не понимала природы подобных явлений, и если бы ее об этом спросили, она, при своей неразвитости, могла бы ответить лишь одно: "С тех пор, как Максимилиано полюбил меня, во мне пробудился внутренний голос, и этот голос теперь говорит мне, что я должна выйти замуж, и я буду полной дурой, если не сделаю этого".

Добрый студент-фармацевт чувствовал себя счастливейшим из смертных, видя, как его любимая оставила свою идею прекратить эту затянувшуюся разлуку и сама желает ускорить свадьбу. Несомненно, ее душа теперь стала чиста, как дыхание младенца. Но вся беда была в том, что этот болван Николас заявил, что пяти месяцев затворничества в монастыре, где пребывала бедная девушка, все же недостаточно, и необходимо выждать по меньшей мере год. Услышав эти слова, Максимилиано впал в ярость, но донья Лупе, к которой они обратились за оконочательным решением, дала свое согласие забрать Фортунату из монастыря. Два или три раза она навещала эту дикарку вместе с племянником, и, хотя она с трудом верила, что святая жизнь до конца отчистила Фортунату от пятен греховного прошлого, ей не терпелось продолжить, как я уже говорил, свои действия на поприще гувернантки, а задержка Фортунаты в монастыре отсрочила бы сей великий эксперимент. Надо сказать, что эта добрая сеньора не верила, что служительницы святой церкви могут искоренить столь серьезные пороки. Единственное, чему там могут научить, - говорила она, - это показной набожности и искусству лицемерия. В миру, только в миру, в суровых жизненных обстоятельствах и под чутким руководством доньи Лупе могут быть исправлены эти недостатки. Если, скажем, при рахите доктор прописывает лекарства - то это весьма полезно и правильно; однако от этих пилюль и микстур нет никакого толку, если они не сопровождаются гимнастикой и прогулками на свежем воздухе. Именно эту методику и собиралась применить донья Лупе, только в роли гимнастики выступала мирская жизнь и ее реальные трудности.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118154

Переводчики: passiflora