Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 6.

С хосефинками у Фортунаты не могло быть ничего общего. Все они были девочками от пяти до десяти - двенадцати лет, занимавшими отдельные комнаты со стороны фасада. Обедали они в той же трапезной, что и остальные, но спускались туда в разное с филоменками время. Каждое утро девочки вслух повторяли свои уроки, и тогда пронзительно-жалобный хор их голосов разносился по всему дому. После обеда они снова пели хором, но теперь это были божественные гимны. Затем они покидали свои кельи и чинно шли в церковь, построенные парами, с черными платками на головах, под предводительством двух строгих монахинь-учительниц.

Зато среди филоменок у Фортунаты каждый день появлялись новые подруги, и тут я должен особо упомянуть двух из них; пожалуй, они были здесь самыми юными и особо отличились в своем религиозном рвении.
Одна из них была очаровательная юная блондинка, почти девочка, обладавшая чудесным голосом. Она пела в монастырском хоре, исполняя псалмы и гимны довольно-таки сомнительного качества, и лишь ее дивный голос наполнял их той божественой благодатью, на какую они претендовали. Ее звали Белен, и все то время, что она находилась в монастыре, она делала все, чтобы искупить свои прегрешения. Конечно, на самом деле ее прегрешения не были столь уж велики, ведь она была еще совсем юной; но, каковы бы они ни были, эта девушка всеми силами стремилась к тому, чтобы от них не осталось в ее душе ни малейшего следа, искореняя их постом и молитвами, отчаянно изнуряя плоть и доходя в своем благочестии до самого безумного фанатизма. Она рассказывала, что раньше была хористкой в оперетте и вела там дурную жизнь, пока сестры из Лас-Микаэлас не протянули ей руку помощи и не вытянули ее из грязи порока, поместив в это святое и безопасное место.
Ее неразлучной подругой была Фелиса; она была немного постарше, но принадлежала к той же породе начинающих актрис и выглядела настоящей благородной сеньоритой, хотя в действительности ею не была.
Белен и Фелиса были неразлучными подругами, работали всегда вместе и ели из одной тарелки, составляя нерасторжимую пару в часы трудов и досуга.
Судьба Фелисы несколько отличалась от судьбы ее подруги. Ее путь в театр был более тернистым: она начинала всего лишь горничной одной знаменитой актрисы, однако со своей добродетелью она рассталась именно в театре. В Лас-Микаэлас ее определила донья Гильермина Пачеко. По правде сказать, она встретила Фелису отнюдь не в театре, а на одной из мадридских улиц, буквально вырвав ее из лап полиции, так что в монастырь она отправилась скорее из страха угодить за решетку, нежели по собственной воле. Однако усилия Гильермины были потрачены не зря, и вскоре с Фелисой произошла та же чудесная перемена, что и со многими другими, в которых вдруг необъяснимо просыпалось чувство собственного достоинства.

А если вас беспокоит дальнейшая судьба Фелисы и Белен, то могу сказать, что ни одна из них даже слышать не хотела о том, чтобы вернуться в мир. Просто счастье, что им удалось оттуда сбежать! Они и в самом деле чувствовали себя настолько счастливыми, что ничуть не сожалели о своей прошлой жизни - разве что вздыхали от жалости к другим несчастным хористкам и артисткам, которые по-прежнему пребывали в когтях злого демона, именуемого пороком.
Во всей обители не нашлось бы, если не считать монахинь, более ревностных служительниц Господа. Дай им волю, они бы целыми днями не покидали часовни. Бесконечные молитвы в любое время года - такие, как "Восемь страстей Христовых", "Проповедь Воздержания", "Цветы девы Марии" и множество других, о которых мало кто слышал. Белен со всем жаром новообращенной отдала свой чудный голос на алтарь служения Богу, распевая псалмы до тех пор, пока не охрипла, и готова была петь и дальше, покуда не упадет замертво.
Обе они без конца исповедовались, беседуя с капелланом о самых тонких и деликатных материях, чем весьма напоминали студентов, хватающих за рукав профессора после занятий, чтобы уточнить какой-то особо сложный вопрос. Монахини радовались, видя такое рвение, однако при этом не забывали, что молодость есть молодость, а потому старались не оставлять их одних. Фелиса и Белен не расставались целыми днями, но на ночь они поневоле вынуждены были разлучаться, поскольку спальни у них были разные. Матери очень строго следили, чтобы те, кто привык работать вместе, в часы ночного отдыха находились порознь, стараясь таким образом предотвратить возможные заговоры и бунты.

Узы дружбы, которые объединяли Фортунату и Маурисию, были очень странные, потому что, когда у Маурисии был приступ, она внушала ужас своей подруге; отравляла ее своими дерзостями и тем не менее была, наверное, у неё какая-то дьявольская сила, чтобы пленять сердца, потому что ее подруга разговаривала больше с нею, чем с остальными, и безмерно любила их задушевные разговоры. Без сомнения, она пленяла ее своей прямотой, быстротой понимания, чтобы найти объяснение всему. Лицо Маурисии, выражающее грусть, красивая бледность, ее глубокий и изящный взгляд, все это придавало ей авторитета в любовных вопросах и в вопросах морали, которую обе они исповедовали. В один прекрасный день их привели стирать белье в саду. Они были в рабочей одежде и с восторгом чувствовали как припекает солнце и прохладу ветра на открытой шее. Фортуната сделала своей подруге несколько признаний о скором своём выходе и о человеке за которого собирается выйти замуж.

-Нет-нет, девочка, не желаю ничего слушать... Бери, бери... Здесь гребни, расчески... Вот этот гребень отдашь донье Лупе: он словно создан для нее. Когда ты с ней встретишься, напомни ей о Маурисии ла Дуре, и увидишь, как она подскочит выше облаков. Ах, как порой наши имена далеки от жизни! Вот меня, к примеру, называют ла Дурой (твердой), хотя по-хорошему следовало бы назвать ла Апретадой (крутой). Вот такой, девочка моя. (При этих словах она сунула подруге под нос крепко сжатый кулак). Но мы отвлеклись. Так вот, эта донья Лупе - женщина весьма богатая и влиятельная. Она держит миллионы в эль Банко и в эль Монте. Да что я тебе рассказываю! Эта тетушка еще более знаменита, чем сам Кановас! А вот ее племянничка я несколько раз видела. По мне, так обычный дурачок, ни на что не годный. А впрочем, для тебя это к лучшему. Хотя как знать... В любом случае, ты не могла бы молить Бога о лучшем искушении, чем этот тип. Ты, конечно, можешь меня не слушать, потому как всем известно, что у меня не все дома... Однако, я знаю, что говорю. Так что можешь мне поверить: если твой муж окажется таким слизняком - то есть я хочу сказать, если он позволит тебе собой командовать, носить брюки и играть первую скрипку, то это и станет для тебя первейшим искушением. Так что, если хочешь быть честной женщиной - соглашайся.

Из-за живого интереса, который этот диалог вызывал у обеих женщин, иногда четыре сильные покрасневшие руки, погруженные в воду - останавливались, чтобы немного отдохнуть и оставляли в покое кучу замоченной одежды, которая булькала в мыльной воде. Стояли друг против друга по обе стороны корыта, лицом к лицу короткий промежуток отдыха, а после этого яростно возвращались к работе, чтобы никто не застал их за болтовней.

-Если хочешь быть честной женщиной, - повторила Фортуната, изо всех сил выкручивая рулон полотна, как будто хотела выжать его до последней капли. - О чем тут можно говорить: хочешь - не хочешь. Как только я выйду замуж, я должна буду стать честной женщиной. Я не хочу больше никаких шуточек.

-Да, уж лучше жить... как порядочная, - согласилась Маурисия. - Но если бы мы знали все наперед... Вот скажет иная: "Я хочу", а как доходит до дела, так - раз, и нет ничего! Одним словом, думала, что поймала большую рыбу, а на крючке - головастик. А тебе и впрямь повезло, девочка моя, сам Господь тебя приголубил. Теперь ты можешь сколько угодно дразнить этого мальчишку Санта-Круса: он будет ходить кругами вокруг тебя да облизываться, словно кот на мясо, а достать не сможет: ты же теперь станешь порядочной. Так что я дело говорю, можешь мне поверить.

-Ах, оставь! - отмахнулась Фортуната. - Ради всего святого, не напоминай мне о нем.

-Вот спорим, дурочка, что как только ты выйдешь из этой святой обители - тут же собьешься с дорожки? Эх, не клевал тебя еще жареный петух!

-Этого и не случится. Вот увидишь.

- Спорим? Да потому, что, наверняка, думаешь, что он уже не вспоминает о тебе. Как будто вижу тебя. И никогда не заставишь меня поверить, что не думаешь о нём!... Когда ты закрыта среди стольких религиозных вещей, переходишь от литургии к литургии, от проповеди к проповеди, как и все, глядя на потир, дыша угаром монашеских свечей, кадила, и как будто у тебя внутри перемешиваются все плохие и хорошие вещи, которые произошли в мире, как муравьи заходят в отверстие, когда садится солнце, но все же религия, освежает мозг и делает более нежным сердце.

Восторг от этого заявления, растормошил Фортунату и она стала рассказывать, что на самом деле думала о нем мало, и лишь иногда по ночам ей снились странные сны. В лучшем снилось, что шла она по галереи на улице Фреса и - хоп! - он стоял руки в бока. В другой раз видела его выходящим из Министерства финансов. Ни одного из этих мест не было в ее воспоминаниях. Потом ей снилось, что она была женой, а Хасинта - любовницей. Любовница желала детей, а у жены они были. Пока в один прекрасный день... так мне было её жалко, что я ей сказала:
- Ну, ну, возьмите одну мою дочь, и не ревите больше.

- Ах, как интересно! - воскликнула Маурисия. - Это хороший знак! То что снится, всё происходит.

- Ну что за глупости! А я тебе говорю - это мне казалось, что я вижу его. Я жена, стою перед церковью, а она - сзади; и самое странное было то, что у неё не было зубов, что и странно, потому что я рожала, по ребенку каждый год, а она... ничего... На следующую ночь опять мне снилось то же самое, и через день я мечтала об этом. Но это работает! Какое мне дело, что Хасинта делает добро и дает деньги, чтобы родить дитя, и не может достичь этого, пока я...

- А ты можешь родить всегда, когда захочешь. Скажешь это глупо, но меня не напугать.

- Хочешь сказать, что я уже родила, и, если б захотела могла бы родить ещё преспокойно.

- Конечно! И будет твоя ярость немного другой, когда увидишь ты, что то, что она не может, для тебя-это пара пустяков... Дорогая, не будь дурой, не унижайся, ей не будет очень жаль, что тебя не было у него, когда она схватила платье, которое было твое, и только твое... Они не уважают тебя, потому что ты родилась бедной, но ты сама должна вести себя правильно в этом мире. Всегда, когда ты можешь причинить им горе, делай его, ради бога... чтобы не смеялись над тобой, что ты родилась бедной. Отними у неё платье, что она с тебя сняла, и пусть она знает, кто это сделал.

Фортуната ничего не ответила. Речи Маурисии пробудили в ней воспоминания о ее давней и горькой любви, что дремали в самой глубине ее сердца. От этих слов по ее спине пробежала морозная дрожь, и она вынуждена была признать, что полностью согласна с тем, что говорила ее циничная подруга, и что в глубинах ее сердца и впрямь таятся опаснейшие рифы.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118156

Переводчики: passiflora, Allaall