Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 8.

Я понимаю, что с моя манера подробно описывать самые незначительные детали и происшествия утомляет и раздражает читателя; однако, потом оказывается, что нередко такая мелочь оказывается тем самым винтиком, от которого зависит поворот главного колеса в механизме событий, хотя поначалу кажется, что подобная ерунда только все усложняет и запутывает. Вот, например, кому-то может показаться смешным то, что сестра Марсела боялась мышей. Казалось бы, ну что тут такого? Однако, нелишним будет добавить, что страх бедной хромоножки перед этими грызунами имел весьма неприятные, печальные и даже, можно сказать, трагические последствия. Когда она в ночном уединении своей кельи слышала, как шебуршат эти невыносимые твари, она до самого рассвета не могла сомкнуть глаз, а наутро приходила в такую ярость, что не могла даже молиться. Причем, злилась она не столько на мышей, сколько на сестру Нативидад, которая даже слышать не хотела о том, чтобы завести в монастыре кошку, поскольку была уверена, что, стоит ей появиться в доме, как она тут же начнет гадить по всем углам.

И вот в одну из августовских ночей один из этих крошечных грызунов окончательно вывел хромоножку из терпения, и, встав на рассвете, она решила открыть сезон охоты на мышей и устроить им такую страшную кару, какой они вовек не забудут. Это решение она приняла после того, как одна из мышей настолько обнаглела, что среди бела дня подобралась вплотную к ногам сестры Марселы и уставилась на нее черными бусинками своих вороватых глазок.
-Ну, смотри у меня, - пригрозила она мышке, с огромным трудом взбираясь на кровать: ее приводила в ужас одна мысль о том, что мышка может взобраться по ее ногам. Сестра Марсела настолько перепугалась, что даже забыла о своей клюке. - Уж сегодня ты не уйдешь! Уж мы тебе покажем, дай только срок...

Она позвала Фортунату и Маурисию и в нескольких словах объяснила им положение дел. Обе заключенные рвались в бой, особенно ла Дура. Еще бы: не бывать ей ла Дурой, если не одолеет она столь грозного врага!
Итак, сестра Марсела спустилась в часовню, а обе женщины принялись за дело. Они вымели и вычистили всю келью; даже отодвинули комод, который оказался таким тяжелым, что они провозились с ним добрых пятнадцать минут, помогая себе шутками и смехом. Но зато, когда сестра Марсела наконец вышла из церкви, они торжественно сообщили ей радостную весть, что мышь поймана. Карлица поднялась в свою келью и обнаружила там визжащих перепуганных филоменок, за которыми гонялась Маурисия с живой мышью в руках.

Пришлось изрядно потрудиться, чтобы восстановить порядок. Маурисия, которой в конце концов надоело развлекаться, прикончила несчастную мышку и бросила ее на пол. Сестра Марсела приказала им снова прибрать свою келью, что они и сделали, не переставая обсуждать при этом историю с мышью и ее печальную судьбу.

Следующий день выдался один из самых жарких за все лето. В полдень в комнатах было невозможно дышать - так накалился в них воздух. От палящего беспощадного солнца невозможно было укрыться нигде. Как бы ни были раскидисты ветви деревьев, раскаленный диск Аполлона неизменно проникал сквозь них и неумолимо таращился неподвижным огнедышащим оком, стремясь испепепелить все живое.
С двенадцати до трех пополудни все работы в монастыре были приостановлены, ибо ни у кого не было ни телесных, ни духовных сил, чтобы сопротивляться этому зною. Некоторые монахини разошлись по кельям, чтобы там вздремнуть; другие укрылись от зноя в часовне, которая была самым прохладным местом во всей обители, и расселись там на скамьях, а кое-кто стоял у стены, навалясь на нее спиной. Монахини сонно молились или дремали, склонив головы.

Филоменок тоже разморило. Кое-кто из них отправился в спальню, другие устроились на полу рабочей и классной комнат. Монахини, которых тоже разморило, глядели сквозь пальцы на столь вопиющее нарушение правил, а иные, закрыв глаза, сладко посапывали. Только одна учительница, в чьи обязанности входило поддерживать дисциплину, для порядка надувала губы.

В классной комнате отдыхали несколько десятков женщин, положив головы на парты, как на подушки. Некторые из них шумно храпели. Дежурная монахиня тоже спала, запрокинув голову и открыв рот. А в маленьком чуланчике, где хранились пюпитры, укрылись две узницы. Одна из них была Белен, читавшая молитвенник; другая - Маурисия ла Дура, склонившая голову на один из пюпитров. Сначала Белен показалось, что ее соседка молится, но вскоре она расслышала тихие всхлипы. Взглянув на Маурисию, она увидела, что та плачет.

-Что с тобой, голубка? - спросила Белен, с трудом поднимая голову.

Грешница ничего не ответила; однако Белен увидела, что лицо ее мокро от слез, как если бы ее окатили водой из ведра, а влажные глаза в точности напоминают полные муки глаза Марии Магдалины - во всяком случае, так показалось Белен. Она расспрашивала Маурисию так настойчиво и была с ней так ласкова, что в конце концов вынудила-таки ответить эту бедную отверженную женщину, которая прежде никогда не плакала и как будто не нуждалась в утешении.

-Да что со мной может быть, болезная ты моя? - проговорила она наконец, глотая слезы. - Просто сегодня я увидела себя со стороны. Сама не знаю, почему это случилось, почему сеггодня и почему именно со мной, но я вдруг увидела себя. Я плохая, скверная, хуже всех на свете... И такой меня сделали все эти маленькие грешки, которые я совершила за свою жизнь... Такие маленькие, такие безобидные, но их оказалось так много, и все они учтены, от первого до последнего...

-Ну что ты, милая, - воскликнула Белен своим певучим голоском, который как нельзя лучше подходил к ее неземной внешности и ангельским манерам. - Каковы бы ни были твои прегрешения, для Бога они - все равно, что песчинка на дне морсом. Бог простит тебя, если ты покаешься.

Услышав эти слова, Маурисия зарыдала с новой силой.

-Нет, нет, нет... - повторяла она сквозь слезы, хлынувшие таким потоком, что, казалось, она вот-вот захлебнется. - Мне нет прощения... Да, это так, нет мне прощения, потому что я слишком мнгого грешила в этой жизни... Я столько грешила, и грехи мои столь тяжелы, девочка... Я назову тебе их все, а если о чем-то забуду, то ты сама назови любой грех, какой только захочешь, наверняка он у меня найдется...

-Не так уж велики твои прегрешения, голубка, - поспешила заверить Белен, с ужасом вспомнив то время, когда она была хористкой в театре оперетты. - Поверь, у других за душой были куда более ужасные грехи, но они раскаялись, как ты теперь, и слезами раскаяния вымолили прощение у Господа.

Маурисия держала в руке скомканный платок, промокший насквозь. Со страдальчиским выражением лица она продолжала мять его в руке.

- Ну как же это случилось... так внезапно? - сказала Белен в замешательстве. - Ах! Это, господь тронул ваше сердце, когда вы меньше всего этого ожидали! Плачь, детка, излей свою душу и не бойся. Вы знаете, что будете делать? Завтра пойдешь на исповедь. Может тебе осталось что сказать, и в чем признаться, потому что всегда остается что-то, как в бездонном колодце, но это что-то больше всего и возмущает... Скажите все, и увидите как вам полегчает. Так было и у меня, пока я все не рассказала, у меня не было спокойствия. Мне казалось, что Сатана меня преследует, чтобы отомстить, и когда начиналась месса, мне казалось, что поднимают занавес, а я стою на запевках, и читаю строку из „Века“, в которой говорится: „Все мы живые манекены...“ И в тот день, чуть не упала. Это все происки дьявола, но он не мог справиться ни со мной, ни с моей верой. Я всю волю собрала в кулак и рассказала все, а теперь вы попытайтесь. Обещаете, что будете пытаться? Плачь, детка, плачь, и будет все как вы хотите, и бог тебя просветит и даст вам свою благодать.

Но это не помогло. Чем больше ее утешала Белен, тем более безутешной становилось Маурисия и более полноводной была эта река слез. Сестра Антония, монахиня, которую поставили наблюдать за порядком, проснулась и чтобы скрыть свою беспечность, подняла громкий крик, не заботясь о многих спящих, и добавила, что было ужасно жарко. Мгновение спустя Белен и монахиня зашептались, без сомнения, в адрес Маурисии, т.к. все время смотрели на неё. К мнению Белен прислушивались монахини из-за её покорности и благочестия, и из-за её работы, о которой я говорил, за её дела и подход который она находила к ближнему.

В тот день было воскресенье, и в четыре часа пополудни вся община направилась в церковь на проповедь. Филоменки заняли свои места позади монахинь; те и другие накрыли головы покрывалами. Хосефинки остались у себя в комнатах, где разучивали псалмы.
В этой часовне в перерывах между богослужениями Белен и другие дамы, имевшие вкус к пению, распевали жестокие романсы, где неизменно воспевался огонь безумной страсти, испепелившем чью-то душу, и тому подобные откровения. Кое-кто наигрывал на органе разные шансонетки самого дурного вкуса и фривольного содержания. Однако, несмотря на все эти кощунственные выходки, маленькая церковь была просто чудом, как говорила Манолита. В ней царили таинственный полумрак, покой и прохлада, напоенная ароматом цветов.

Фортуната увидела входящую Маурисию. Эта, которая позже должна была стать госпожой Рубин, в один момент, в который посмотрела на свою спутницу, через вуаль, которая была на ней, заметила такое выражение на её лице, что осталась потрясена. Маурисия войдя плакала; но через некоторое время, стала выглядеть веселой, начала смеяться, а потом уже еле сдерживала сатанинский смех. Фортуната не могла понять причины этого, и думала, что это тень вуали обезобразила лицо ее подруги. Посмотрела на неё снова незаметно, для того чтобы прогнать видение... может быть ей это показалось, но глаза Маурисии были как два угля. В конце концов ей хотелось, чтобы это было заблуждение.

Дон Леон Пинтадо взошел на кафедру и стал читать одну проповедь, в комплекте со своими комментариями, в которых он во всю использовал свое красноречие. То, что он сказал в тот день уже было сказано в другие дни, а известные фразы не исчезали с его уст никогда. Он извергает громы и молнии, как всегда, против носителей свободного мышления, которых около тысячи пятьсот раз назвал апостолами ошибки. На выходе из церкви Фортуната бросила, как обычно, один взгляд на аудиторию за деревянной решеткой, и увидела Максимилиано, которого не могло остановить даже воскресенье, он не мог пропустить эту любовную встречу. Она смотрела с симпатией. Стала замечать, что физические недостатки стали терять значение в ее глазах. Это были ростки любви к красоте души! Что больше всего утешало Фортунату, это твердая надежда, которая с каждым днем становилась все более твердой, потому что капеллан сказал ей это много раз в исповедальне, что, когда замужем и думаешь жить с мужем под защитой законов божьих и человеческих, любишь его; но не просто так, а с подлинным наслаждением и порывом души. Так же он говорил, что это чистая идея, скрытая в потире.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118158

Переводчики: passiflora, Allaall