Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 9.

Вечером, когда хосефинки удалились в свои спальни, матери позволили филоменкам часок-другой погулять по саду, чтобы они могли немного подышать свежим воздухом. Было уже девять вечера, но земля еще не остыла после дневного зноя, а звезды в неподвижном воздухе казались огромными и совсем близкими, а самые зоркие глаза могли различить, помимо крупных и ярких звезд, великое множество других, совсем крошечных, подобных тончайшей серебряной пыли, запорошившей темно-синий бархат неба. Тонкий, словно серп, молодой месяц висел низко над горизонтом, окруженный жемчужным сияющим ореолом, говорившим, что следующий день тоже будет жарким.

Узницы сидели кто на полу, кто на ступенях деревянной лестницы, ведущей с галереи в сад, снимая накидки, чтобы охладиться. Некоторые из них смотрели на ветровой двигатель, который не двигался. На берегу пруда было три женщины: Фортуната, Фелиса и дона Манолита, они сидели на кирпичной стене, наслаждаясь свежестью, которая исходила от близкой воды. Это было самое приятное место, они о нём не говорили никому, потому что эгоистично думали, что если сюда позвать всех женщин, скудная прохлада воды распределяться между всеми, и на них попадет меньше. На противоположной стороне сада - в самом отдаленном и некрасивом месте - был навес, под которым они видели пустые и разбитые горшки, кучи навоза, похожего на молотый кофе, две ручные тележки, две лейки и другие самые различные садовые инструменты. Когда-то там был хлев, а в нем свиньи, которых кормили отходами; но муниципальные власти повелели животных убрать из Сан-Антонио, и теперь свинарник был пуст.

Незадолго до заката Маурисия ла Дура уединилась в саду, где села на кучу навоза и с головой закуталась в шаль, явно не желая, чтобы ее беспокоили. Несколько филоменок подходили к ней, пытаясь развеселить, но она не отвечала ни слова, продолжая неподвижно сидеть, скрестив руки и склонив голову набок, задумчиво и рассеянно глядя перед собой, более чем когда-либо похожая на Бонапарта. Ну, разве что ее можно было еще сравнить с одним из тех индийских йогов, что способны неподвижно сидеть на протяжении нескольких дней, уставясь в небо и даже не моргнув глазом, пребывая на грани сна и транса.
Уже совсем стемнело, когда к ней подошла Белен и присела рядом. Немного помолчав, она принялась расспрашивать Маурисию, что она здесь делает и о чем думает. Первые минуты Маурисия молчала, но затем ее неподвижные, как у сфинкса, губы дрогнули и изрекли нечто такое, от чего у Беленситы по спине пробежал холодок:

-Я видела Божью Матерь.

-Что ты говоришь, женщина? - в тревоге спросила бывшая танцовщица. - Что с тобой случилось, ты в своем уме?

-Я видела Пресвятую деву, - повторила Маурисия с такой убежденностью, что никто не осмелился бы ей возражать.

-Ты уверена?

-Умереть мне на этом месте, если я лгу! Вот тебе крест! - произнесла она дрожащим голосом, покрывая поцелуями ее руки. - Я ее видела... Я спустилась туда, где мельничное колесо, ты знаешь... И увидела свет... Такой свет - ну, как бы тебе объяснить?.. Такой, что даже представить себе невозможно... Этот был воистину божественный свет, чистый и благодатный... И сладкий, ты не поверишь - именно сладкий, как мед...

-Как мед... - повторила Белен в полной растерянности.

-Да... Такой сладкий... Она вся была соткана из этого света... А потом она направилась прямо к нам и остановилась вон там, неподалеку. Никто из вас ее не увидел, только я одна... На руках у нее не было младенца Иисуса... Потом она сделала еще два или три шага, и вновь остановилась - знаешь, где? Видишь вон тот камешек? Вон там она стояла и смотрела прямо на меня... Я даже вздохнуть не смела...

-И что она тебе сказала? Что она сказала? - спросила Белен, побледнев, как смерть.

-Ничего... Лишь заплакала, глядя на меня. Слезы потекли по ее щекам. Младенца не было у нее на руках - должно быть, она оставила его дома. Затем она повернулась и вновь прошла между вами, по-прежнему невидимая, но при этом настоящая, как... как вон то дерево... И на этом дереве я увидела множество ангелов; они спускались по его стволу, качались на ветвях...

-Спускались по стволу... качались на ветвях... - зачарованно повторила Белен.

-А потом... Потом я уже ничего не видела. Я как будто ослепла... То есть, я хочу сказать, по-настоящему ослепла. Я не могла пошевелиться, даже не видела, как я падаю. Но я все время чувствовала вот здесь, внутри меня, одну вещь..,

-Это было больно?

-Нет, совсем не больно. Это было чудесно, и на душе стало так покойно.

Но тут к ним подошла Фортуната, и обе замолчали.

-Если вы хотите посекретничать, я уйду, - сказала она.

-Мне кажется, - произнесла Белен после долгой тяжелой паузы, - что тебе лучше поговорить с духовником.

Маурисия встала и медленно направилась в свою комнату, которая служила ей одновременно спальней и гардеробной. Ее подруги решили, что она легла спать, и принялись обсуждать загадочное происшествие с Маурисией, о котором Белен рассказала Фортунате во всех подробностях. Белен считала, что пострадавшей стоит поверить, а Фортуната с ней не соглашалась.
Однако вскоре ла Дура вернулась и снова уселась на кучу сухих листьев. Девушки опасливо поглядели на нее и удалились.

Вдруг в саду раздался радостный и продолжительный звук, похожий на фейерверк, который выпускает толпа на праздник. Затворницы все до одной посмотрели на колесо, которое торжественно покружилось два раза и остановилось. „Ветер, ветер“ - услышали несколько голосов. Но колесо сделало еще пол-круга и успокоилось. Железная ось по скрипела мгновение, и те, которые были ближе к пруду, им казалось, что они услышали в глубине насос и легкое бульканье. Трубы зарыло пеной и все замерло в неподвижности и безнадежном покое.

Белен принялась шептаться с одной из монахинь по имени сестра Факунда, которая даже среди сестер прослыла синим чулком, будучи известной книжницей и богомолкой, устрашающе непорочной и добродетельной, строжайшей блюстительницей добронравия и столь преданной служительницей Пресвятой девы, что своими руками сшила наряды для всех ее статуй. При этом она была любимицей всех филоменок и большинства хосефинок и пользовалась у них столь непререкаемым авторитетом, что каждому ее слову они внимали с таким благоговением, словно оно исходило из уст самих евангелистов. К чести этой сеньоры необходимо заметить, что она никого не стремилась обвинить во всех смертных грехах, поскольку сама никогда не грешила даже в мыслях; скорее уж напротив, она верила, что не бывает совершенно неискупимых грехов, и любой грех можно снять искренним покаянием. Но при этом она так боялась греха, что обнаруживала его в любом незначительном пустяке и тут же бежала каяться, отчего капеллан лишь посмеивался в рукав свой сутаны. Страшно даже представить, как у бедного дона Леона Пинтадо хватало терпения выслушивать ее бесконечные покаяния, однако он выслушивал их со всей серьезностью и охотно отпускал ей все великие и малые грехи, в душе, однако посмеиваясь, что конечно же, не подобает истинному христианину. И в то время, как монахиня смиренно каялась, обещая, что никогда больше не будет грешить, этот жулик согласно кивал в такт ее словам, повторяя, что, разумеется, ей нужно быть осторожной и всеми силами избегать новых грехов, и так далее, и тому подобное...
Такова была сестра Факунда, особа самого что ни на есть аристократического происхождения, променявшая богатство и блеск на эту уединенную жизнь - маленькая женщина, далеко не красавица, но добрая и ласковая, которая прилагала все усилия, чтобы заслужить любовь своих подопечных, с которыми делила их труды, молитвы и часы досуг. Ее любили все - и пугливые богомолки, и неугомонные хохотушки, и сварливые ворчуньи, и даже те, чье поведение казалось столь безупречным, а религиозное рвение казалось столь рьяным, что более всего им подошло бы определение "святая Лиса".

Трудно описать словами то изумление, в какое впали сестра Факунда и ее спутницы, когда их нагнала Белен, дрожащая от возбуждения, и, широко раскрыв глаза, прошептала:
-Маурисия видела Пресвятую деву...
А чуть позднее повторила это остальным - тихим голосом сомнамбулы, словно сама себе не веря:
-Она видела Пресвятую деву...

Сопровождавшая ее сестра Факунда подошла к Маурисии и выжыдательно посмотрела на нее, ни говоря ни слова. Несчастная женщина, склонившая голову на колени, в эту минуту напоминала смиренную мавританку. Казалось, она плачет.

-Маурисия, - жалобным тоном окликнула ее монахиня. Никогда и ни с кем она еще так не разговаривала, и подобное обращение было равносильно божественной благодати. - Ну почему ты ты не веришь, что Господь дарует тебе прощение?

Она услышала громкий вопль и затворница открыла лицо, которое было все в слезах. Сказала несколько слов, но сестра Факунда и ее подруги, ничего не поняли. Вдруг она встала. В свете луны ее лицо казалось очень красивым, что окружающие поняли, что ее не оценили. Ее глаза пылали ликующим блеском. Она прижала руки к груди, эта поза, вдохновляет многих скульпторов, и промолвила сильно взволновано:

-О, моя сеньора!.. Я принесу тебе это, прямо сейчас принесу!

С этими словами она бросилась вниз по лестнице с такой скоростью, что тут же пропала из виду. Сестра Факунда в это время заговорилась о чем-то с другими монахинями и упустила ее из виду. Когда же заключенные по приказу субприорессы стали нехотя расходиться из сада по своим комнатам (было по-прежнему жарко, и находиться на свежем воздухе было намного приятнее), субприорессе сообщили, что провидица уже спит.

Фортуната, которую несколькими днями ранее поселили в одной спальне с Маурисией, заметила, что та уснула полностью одетой, сняв только туфли. Она подошла к подруге и, услышав ее мерный храп, поняла, что та и вправду крепко спит. Долго размышляла над странным состоянием подруги, надеясь, что это скоро пройдет, как и в других подобных случаях, хотя они были и совсем другого характера. Эта мысль, а также другие вещи долгое время ей не давали спать и в полночь, когда в спальне и во всем доме царствовал мир и покой, она заметила, что Маурисия вставала. Но не осмелилась ни заговорить с ней, ни остановить её не нарушая покой в помещении, освещаемом от слабого света, который от самых легких дуновений угасал. Бесшумно, как тень, Маурисия пересекла помещение и вышла. Вскоре после этого сон сморил Фортунату, но в полусонном состоянии она почувствовала, что ее подруга входит из спальни так тихо, что она не слышала никаких шагов. Залезла под кровать, где у неё был сундук, затем устроилась между матрасами... Что случилось потом, Фортуната не помнит, потому что действительно заснула.

Маурисия вышла на галерею и, пройдя ее насквозь, уселась на верхней ступеньке лестницы.

-Осмелюсь тебе сказать, что ты... - прошептала она.

С кем она говорила? Ни с кем, ведь рядом не было ни души. Она была совсем одна, и лишь далеке звезды скрашивали ее одиночество.

-О чем ты говоришь? - спросила она затем у своего незримого собеседника. - Говори громче, я ничего не слышу из-за этого органа. Ах, нет, вот теперь слышу... Не беспокойся, я все равно принесу тебе это, даже если это будет стоить мне жизни. Вот тогда они все узнают Маурисию ла Дуру, которая не боится ни Бога, ни черта... Ха-ха-ха!.. Завтра, когда явится капеллан и все эти постные тетушки спустятся в церковь - то-то они будут разочарованы!

Не скрывая злорадной усмешки, она бросилась вниз по лестнице. Какие демоны роились в эти минуты у нее в голове? Она открыла маленькую дверцу, ведущую со двора во внутренний коридор здания, затем прошла через вестибюль, держась рукой за стену, чтобы не споткнуться, потому что тьма там была непроглядной. Порой в этой тьме раздавался скрежет ее зубов, короткие смешки и хриплый гортанный голос, произносивший ругательства. Наконец, ее рука наткнулась на дверь в стене, ведущую в часовню, и принялась царапать ногтями железо, нащупывая замочную скважину, в которой всегда торчал ключ. Но сейчас ключа в скважине не было.
-Сто тысяч чертей, где же этот гадский ключ? - прорычала она.
В бессильной ярости Маурисия с изо всех сил толкнула дверь, но и это не помогло: маленькая дверца, ведущая в святилище, была заперта. Несчастной женщине осталось лишь царапаться в нее, вздыхать и скулить, словно собака, оставленная хозяевами на улице и плачущая у запертых дверей.
Через полчаса бесплодных усилий она опустилась на пол у подножия двери, склонила к ней голову и уснула. - тем беспробудным сном, когда спящий со стороны кажется мертвым. Голова ее глухо ударилась о дверной косяк, а тело так и осталось лежать, неуклюже скрючившись; выдавало ее лишь дыхание, свистящее и хриплое, напоминающее бурление кипящей лавы.

Она впала в глубокую вялость, Маурисия стала продолжать делать то, чего не могла сделать, когда она проснулась, опять пришла к запертой двери. Результата от ее работы не было, но она упорствовала, чтобы достичь ее. И так, ведьма вошла в церковь и там она могла двигаться беспрепятственно, потому что лампа от алтаря излучала достаточно света, чтобы видеть дорогу. Не долго думая, она отправилась к главный алтарь, говоря себе: „Нет, я не сделаю тебе ничего плохого, боже мой; я отведу тебя к маме, которая плачет о тебе там и ждет, чтобы тебя привели... Но что... Вы не хотите ли перейти к Вашей маме? Слушай, она ждет... так растроена, так надеется на меня, ты спрячешься под мантию, всю усыпанную звездами и на ней упирается рогами месяц... ты увидишь, ты увидишь, как хорошо будет вам выбраться, и легче мне... Я тебя очень люблю. Но не мне ли знать? Я Маурисия - твоя маленькая подруга.“

Как бы быстро она ни шла, ей все же потребовалось время, чтобы добраться до алтаря, поскольку часовня, хоть и совсем юная, недавно построенная, была все же очень большой. И ей предстояло пройти добрых пол-лиги от дверей до алтаря. Но она все шла, шла и шла все дальше и дальше, пока, наконец, не достигла заветного алтаря и начала медленно подниматься по ступенькам. Шаг... другой... третий... Как странно было видеть этот стол, покрытый тончайшей белой кисеей; ей все не хватало духу сделать последний шаг, отделявший ее от святотатства. Наконец, ее рука коснулась священного покрова - нечестивица поперхнулась сдавленным смехом. - хи-хи-хи! Убрала распятия, которые были перед дверью в алтарь, потом протянула руку. Но сразу дотянуться ей не удалось, она протягивала ее все дальше и дальше, казалось она у неё растягивается... наконец, с божьей помощью она смогла открыть двери, которых касаются только богопомазаните руки священника. Она подняла маленькую завеску, покрытую тайной, святое и благоговейное место... Ах, там не было ничего... Она искала здесь, искала там - тоже ничего. Вспомнила, что святого потира не было на этом месте, а он находился на другом, более высоком. Забралась на алтарь, стала на святой жертвенник. Поискала здесь и там. И, наконец, ее пальцы натолкнулись на металл святого потира. Но, насколько холодным был он, настолько холодный, что аж у нее выступил пот. От холодного металла, шли искры по всему позвоночнику Маурисии, её сковывала ледяная дрожь. Она колебалась. Взять его, или нет? Да, Да, тысячу раз да; хоть и умереть, она решилась выполнить тяжкое и совершить задуманное. Крайне осторожно и решительно она схватила святой потир и стояла с ним на одном месте, как будто её не было там. Гордость и радость плеснула в душу смелой женщины, когда она увидела в своей собственной руке видимое представление о боге. Как горели золотые лучи, окружавшие стеклянный горшок, и сколько загадочного и безмятежного было в величие очищенной амфоры, охраняемой за стеклом, белым, божественным, и человек, перед ним становился как мягкий хлеб.

Маурисия шла с невероятной смелостью, не чувствуя никакой тяжести. Держала высоко поднятым святой потир, как священник, чтобы ему поклонялись верующие. „Думали ли Вы о том, как я осмелюсь? - думала она. - Разве не говорили Вы, что это невозможно?... Вот это возможно, черт возьми!“ И шла вперед по церкви. Пречистая дева, не имела лица, но смотрела, как будто это были только глаза... а осквернительница, как вернулась в место для людей, почувствовала страх перед этим взглядом. „Нет, не отпущу тебя, уже не вернуться, туда... будешь дома, с мамой, не так ли? Да, Младенец не плачет и хочет, подойти к своей матери?“ Сказав это она осмелела, и прижала к груди святой потир. Потом заметила, что на потире уже были не только глубокие и лазурные, как небо глаза, но и голос, такой голос, что услышав его у ведьмы остался отпечаток в её ушах. Исчезло всякое ощущение материалности святого потира; оставалось только главное, что это чистый символ, и только это, Маурисия торопилась к себе. „Девушка - звал ее голос, - меня не уноси, поставь меня там, где я был. Не делай глупости... Если ты сделаешь это, прощу твои грехи, которых так много, что не могу пересчитать; но если ты меня унесешь, то погубишь душу свою. Оставь меня и не волнуйся - я не скажу ни дону Леон, ни монахиням, чтобы ты с ними не ссорилась... Маурисия, девушка, что Вы делаете?... Вы меня съесть, что ли, вы меня съесть хотите?...“

И больше ничего... только этот бред! Один большой абсурд, всегда вписывается в неизмеримый разум человека.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118159

Переводчики: passiflora, Allaall