Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 10.

Ранним утром субприоресса и сестра Факунда едва не столкнулись лбами, выходя из своих келий.

_Поверьте мне, - сказала сестра Факунда, - это что-то невероятное. Необходимо срочно посоветоваться с доном Леоном. Феномен Маурисии необходимо как следует изучить.

Сестра Нативидад была женщиной, умудренной опытом и хорошо знала свою слишком впечатлительную и по-детски импульсивную помощницу.
"Какая же вы еще глупенькая, дочь моя", - могла бы она сказать сестре Факунде. Однако, она ничего не сказала, а только взяла связку ключей, чтобы отпереть шкаф.

-Ну и где эта сумасшедшая? - спросила она затем.

-Ее нигде нет, - ответила Фортуната, которая по поручению сестры Марселы обегала всю обитель в поисках подруги. - Наверху ее нет точно. Я нигде ее не нашла.

В дормитории филоменок царила обычная утренняя суета. Женщины умывались, ссорились из-за воды, обменивались короткими фразами:
-Куда ты дела мое полотенце?
-Нет уж, подруга, это мой кувшин.
Одна из них вытащила из-под кровати буханку хлеба и принялась жадно есть.
-Ах, я такая голодная! В этой жаре так потеешь, что просто жить невозможно! Наконец-то этот пот можно смыть!

В столовую вошла сестра Антония, и голоса поспешно смолкли. Стало так тихо, что в столовой явственно расслышали доносившийся из часовни голос служки, который то и дело выглядывал из дверей ризницы в приемную и докладывал неведомым слушателям:
-Дон Леон еще не пришел... Дон Леон уже здесь... Дон Леон переодевается.
Сверху доносились шаги девочек-хосефинок, которые как раз собирались к утренней мессе. В Лас-Микаэлас издавна было заведено, что первыми к мессе всегда шли хосефинки, еще совсем сонные и отчаянно зевающие, на ходу расталкивая друг друга. Филоменки собирались в часовне к следующей мессе, соблюдая неизменный порядок: наиболее прилежные шли первыми, обгоняя ленивых. Всем известно, что там, где собирается толпа женщин, всегда царит шум и гам, несмотря на все усилия строгих надзирательниц. Вот и теперь среди смешков и шушуканья то и дело можно было расслышать обрывки фраз:
-Вы знаете, эта Маурисия... Вчера вечером ей явилась Пресвятая дева...

-Да брось ты!

-Дайте мне сказать... Надо спросить у Белен.

-Ба! Уже спрашивали, не такие уж мы дуры!

-Лик Пресвятой девы ей явился!.. Да уж!.. Сама наша Пресвятая заступница ее почтила!

Но тут с лестницы спустилась сестра Факунда со своими спутницами и сказала, что Маурисия, скорее всего, просто врет, и никого она на самом деле не видела, и вообще, не может такого быть, чтобы Пресвятая дева почтила своим визитом такую грешницу, как Маурисия, когда есть столько гораздо более достойных людей, которых она могла бы осчастливить своим вниманием.

Утренняя месса, которую отслужил дон Леон Пинтадо, была, как всегда, не слишком долгой. Прежде он служил капелланом в полку, и его армейская лаконичность монахиням не слишком нравилось. Позднее его сменил дон Хильдебрандо, священник из Франции, который был полной противоположностью Пинтадо, и его мессы длились намного дольше.

Когда филоменки одна за другой покинули часовню, донья Манолита, выходившая одной из последних, подошла к субприорессе и сообщила, что видела Маурисию в саду, где она спала прямо на куче навоза.

-Ишь, где разлеглась! - нахмурившись, ответила сестра Нитавидиад. - А впрочем, там ей самое место.

Затем все спустились в трапезную - выпить чашечку шоколада с кусочком хлеба. Это было одним из послаблений мирским привычкам - начинать день легким завтраком.
Монахини изо всех сил старались поддерживать порядок, что им плохо удавалось.

-Это моя тарелка. Подай мне салфетку... Я тебе сказала, это мое... О, пресвятой Антоний, как же труден этот хлеб!.. Я скорее дождусь свадьбы святого Исидора!... - наперебой галдели женские голоса.

Молчать! - порой разносился по трапезной грозный возглас надзирательницы.

Иные женщины были столь ненасытны, что запросто умяли бы и тройную порцию, если бы им только позволили.

Сразу после завтрака все это женское воинство разбрелось по своим делам: одни спустились в кухню, другие, напротив, поднялись наверх, в классные и швейную комнату, а третьи, привычно подоткнув юбки, занялись уборкой.

Субприоресса мирно беседовала с сестрой Антонией в дверях своей кельи, когда прибежала одна из заключенных, взволнованная и запыхавшаяся.
-Я велела ей идти к вам, а она не хочет. Даже попыталась меня ударить, только я убежала. Тогда она схватила кусок навоза и запустила в меня. Вот посмотрите...

С этими словами она показала матерям свое плечо, испачканное навозом.

-Сейчас приду, - сказала субприоресса. - Ох уж мне эта женщина!.. Прямо не женщина, а безобразие ходячее! А где сестра Марсела? Пусть придет сюда и захватит ключи от подвала. Ну, зададим мы ей теперь жару!.. Любому терпению есть предел, сколь бы оно ни было безгранично.

-А сестра Факунда еще говорила, будто Маурисии явилась Святая дева, - усмехнулась сестра Антония, щуря глаза.

Субприоресса тоже улыбнулась в ответ, но улыбка ее была скорее грустной.
Нескольким самым рослым филоменкам было велено спуститься в сад и привести оттуда блаженную.

-Бедная женщина, совсем пропащая! - заметила сестра Нативидад. - Это все нервы, они у нее никуда не годятся.

С этими словами она покосилась в сторону сестры Факунды, которая как раз направлялась к ним и выглядела при этом весьма расстроенной.

-Вы не говорили об этом с капелланом? - спросила Факунда.

-Да, говорила, - улыбаясь, ответила сестра Нативидад. - Капеллан посоветовал запереть ее в подвале.

-Она так плачет, когда ее запирают, - вздохнула та, не смея возражать субприорессе. - Этот феномен необходимо рассмотреть как можно внимательнее.

-Мы должны это сделать, иначе последствия будут самые нежелательные, - возразила уроженка Бильбао. - А еще нужно вызвать врача.

-И что он сделает, этот врач? - ответила субприоресса. - А впрочем, делайте, что хотите. Если вы считаете, что нужно вызвать врача, вызывайте. Хотя мне кажется... Конечно, это может иметь вполне вещественное объяснение, ну а если нет? Что, если Маурисия и в самом деле это видела? Нет, я не утверждаю, что это так, но и отрицать не осмеливаюсь... Она так плакала - может быть, и в самом деле раскаивалась? В конце концов, разве можем мы знать, какие средства выбирает Господь, чтобы наставить нас на путь истинный...

С этими словами она направилась в свою келью. Сестра Факунда тоже собралась уходить, когда к ним подошла сестра Марсела, глухо стуча об пол своей клюкой. Лицо ее, искаженное гневом, казалось еще более уродливым, чем всегда; от гнева она так задыхалась, что едва могла говорить:
Ну, ты у меня попомнишь... О, святой Антонио... ну и шельма... Просто не могу поверить... О, Боже мой... ну, покажись мне только на глаза эта чокнутая...

Затем она что-то зашептала на ухо субприорессе, от чего ее лицо исказилось ужасом.

-Я... ну, вы сами знаете...- запинаясь, проговорила сестра Марсела. - Мое средство для желудка... короче говоря, мой коньяк... мой превосходный коньяк.

-Но каким образом, черт побери?.. Кто бы мог подумать... Спаси меня Иисусе... Я просто в ужасе. Когда это случилось?

-Известно, когда... Погодите, дайте вспомнить... Ну, конечно! Позавчера, во славу святого Антонио! Когда мы ловили мышь в моей келье и все перевернули вверх дном.

Субприоресса бросилась в спальню узниц, с трудом сдерживая улыбку, однако потом все же сумела взять себя в руки и перед дверями комнаты вернула себе прежнюю невозмутимость. Карлица поспешала следом. Войдя в комнату, она повторила Фортунате все ту же историю с выпитым коньяком,, которую перед этим рассказала сестре Нативидад, по-прежнему сотрясаясь от гнева.
-Вы когда-нибудь видели такую напасть? - закончила она свой рассказ. - Ну, что скажешь? Мы все просто в ужасе!

Фортуната ничего не ответила, и лицо ее стало очень серьезным. Быть может, на нее так подействовали слова монахини? Не смея возражать, она послушно отправилась в спальню - искать доказательства чудовищного преступления, в котором обвинили ее подругу.

-Вот вам и ответ, - пояснила субприоресса сопровождавшим ее заключенным, - какова истинная природа этих ее видений... Странно, что ей еще и зеленые черти не привиделись! Но где же она, наконец? Могу поклясться чем угодно, что она снова посмеялась над нами. А вы-то развесили уши...

Тем временем монахини и заключенные окружили хромоножку, которая, сжимая в руке ужасающих размеров ключ от подвала, грозно размахивала им, словно пистолетом. Она была вне себя от ярости; ее костыль с такой силой колотил об пол, что, казалось, все кругом вот-вот оглохнут. Тут подошла Фортуната с бутылкой в руках, которую тут же выхватила сестра Марсела.

-Пуста, совершенно пуста! - восклицала она, разглядывая бутылку на свет. - А ведь была почти полная, я только что наливала...

С этими словами она поднесла к своему носу горлышко бутылки и жалобно всхлипнула:
-Ну совсем ничего не осталось, ни единой капельки! Один запах... Вот ведь паршивка, и ведь я своими руками давала ей отхлебнуть...
Вслед за хромоножкой злосчастную улику обнюхала сестра Нативидад, а затем - все остальные монахини, после чего, возбужденные дразнящим запахом, все пришли к единому мнению, что более тяжкого преступления нельзя даже вообразить.

-Фу, какой стыд! - воскликнула субприоресса. - Вы же сами ввергли ее в этот грех! Мудрено ли, что ей снова захотелось выпить, а потом захочется еще и еще... Теперь ее уже не остановить, пиши пропало... Нет, такой особы у нас еще не бывало... Но мы все равно ее исправим, мы и не таких возвращали на путь истинный... Так она идет или нет?..

Она уже спускалась вниз, решив немедленно привести приговор в исполнение, когда до нее донеслись полные ужаса крики. Три здоровенные филоменки, которых она отрядила на поиски преступницы, со всех ног влетели из сада во двор через низенькую зеленую дверцу, вереща от ужаса. Дверца захлопнулась за ними с такой силой, что жалобно затрещала от удара и едва не разлетелась на куски.

-Она убьет нас, она нас точно убьет! - кричали они. Высоко подобрав юбки, все три единым духом взлетели вверх по лестнице. Через минуту матери, глядевшие из-за железных перил галереи, увидели, как во дворе появилась Маурисия - босая, растрепанная, с бешено горящими глазами - короче говоря, со всеми признаками безумия.
Даже субприоресса, которая всегда гордилась своим самообладанием, в эту минуту не выдержала:
-Имей в виду, бессовестная ты женщина: не перестанешь безобразничать - пеняй на себя! - крикнула она.

-Нам бы сюда парочку полицейских, - послышался голос кого-то из монахинь.

-Нет уж, сами справимся, - заявила субприоресса, давая всем понять, что и она не лыком шита. - Я и сама умею хамить не хуже этой помешанной. Так что со мной шутки плохи.

Одним прыжком Маурисия пересекла двор и забилась в угол напротив галереи, где столпились матери, и принялась оттуда корчить им рожи и показывать язык, сопровождая все это совсем уж непристойными жестами.

-Эй, кошелки! - закричала она, а затем, проворно нагнувшись, подобрала несколько камней и осколков кирпича и принялась швырять их в монахинь, да притом с такой ловкостью, будто обстреливала их из катапульты. Монахини и заключенные, истошно крича, всей толпой бросились с галереи внутрь здания. Им казалось, что рушится мир. О, Боже, какой позор!
Ответом на их испуганные крики были дикие вопли помешанной.

Некоторые укрылись за перилами мастерской, когда в них полетели камни; другие решились-таки высунуться, но тут же снова спрятались. Камни-снаряды летели без перерыва, сопровождаемые воплями этой дьяволицы в женском обличье. В эту минуту она казалась настоящей амазонкой - с расстегнутым лифом, полуобнаженной грудью и растрепанной гривой коротких волос, торчавших дыбом и взметавшихся в такт каждому движению. Монахиням она казалась живым воплощением ужаса, но в то же время она была воистину прекрасна; на лице ее читались отвага и мужество, и в эти минуты она больше, чем когда-либо была похожа на Бонапарта.

Сестра Марсела отважилась было спуститься, но потом испугалась и снова полезла вверх; ее лицо с филиппинскими чертами от страха стало цвета английской горчицы.

-Вот уж задам я тебе, пьяница чертова, дай только спущусь! - погрозила она ей костылем, однако, спуститься так и не решилась.

Из-за решетки окна ризницы, выходившего во двор, выглянул служка, за спиной которого мелькнул дон Леон Пинтадо. Две монахини, дежурившие внутри входной вертушки, заглянули во двор через другое окошко, но в них тоже полетели камни, брошенные все той же Маурисией, и бедняжком не осталось ничего другого. как отступить. Перепуганные женщины уже готовы были бежать за помощью, когда кто-то постучал в ворота монастыря. Это пожаловала с визитом некая сеньора, которая уж направилась было в приемную, но, заинтересованная доносившимся со двора шумом, тоже заглянула в окошко. Это была не кто иная, как Гильермина Пачеко, явившаяся в самый разгар драматической сцены.

-Во имя отца и сына... - воскликнула она. - Так это опять твои штучки?.. Маурисия!.. И как это понимать? Ты с ума сошла? Что ты вытворяешь?

Привратница и другая монахиня даже не пытались ее задержать, и Гильермина свободно прошла через приемную во внутренний двор.

-Гильермина! - крикнула сверху сестра Нативидад. - Ни с места! Берегись, она совсем озверела... Ты принесла какие-то украшения для нашей церкви? Так вот, спрячь их пока подальше; гляди, она совсем тронулась... Будь так добра, вызови парочку полицейских...

-Каких... полицейских? - спросила ошеломленная Гильермина. - Маурисия!.. Что все это значит?

Но больше она не успела ничего сказать: очередной кусок кирпича, брошенный Маурисией, оцарапал ей лицо - и тут же развалился пополам.

-О, Боже!.. - ахнула она. - Да нет, ничего страшного.

И тут же, схватившись ладонью за ушибленное место, простонала:
-Вот ведь чертовка! Подумать только: швырнуть в меня камень! В меня...

-А я вам, мирская табакерка, тетушка подстилка, одно могу сказать! - завопила Маурисия таким хриплым голосом, что трудно было разобрать слова. - Валите-ка вы лучше отсюда подобру-поздорову!

Монахини в ужасе воздели руки к небу; иные даже заплакали. В эту минуту дону Леону Пинтадо наконец-то удалось отпереть дверь, ведущую из ризницы - единственный путь, через который он мог попасть во двор. Едва сладив с замком, он тут же бросился во двор и, добравшись до Маурисии, вцепился в нее обеими руками.

-Отпусти меня, старый осел! - взревела блаженная. - Отпусти, капеллан гороховый!

Однако руки у Пинтадо были воистину из железа и, как бы ни был он ошарашен, однако быстро опомнился и сумел не только скрутить Маурисию, но еще и отвесил ей пару хороших оплеух. После этой отвратительной сцены из ризницы выскочил служка, и дальше они усмиряли Маурисию уже вдвоем, в то время, как испуганные монахини, видя, что их недруг повержен, наконец-то отважились спуститься вниз и направились к пострадавшей Гильермине, промокавшей платком кровавые ссадины. Она уже почти успокоилась; более того, казалось, выходка Маурисии ее скорее позабавила, чем рассердила.
-Надо же, какие страсти бушуют в нашем мире! - весело сказала она подругам. - Собственно говоря, я хотела попросить у вас кирпича и щебня, что остались после вашего строительства. А эти царапины - пустяки, скоро пройдет. Кстати, эту особу я бы посоветовала выставить на улицу: пусть убирается в свою канаву, откуда она явилась, и где ей самое место.

-Именно так мы с ней и поступим, - ответила настоятельница. - Дон Леон, только не бперегните палку, а то убьете еще ненароком, - крикнула она священнику.

-Да чтоб тебя громом убило, боров долгорясый! - проревела Маурисия и без сил опустилась наземь. - Вы такое видели: священник - и бьет... даму!

-Принесите ее вещи! - крикнула сестра Нативидад. - Скорее, скорее! Не могу поверить, что она наконец-то нас покидает.

Маурисия даже не пыталась защищаться; вся ее нечеловеческая сила как будто покинула ее, но на лице ее, по-прежнему свирепом, теперь проступило безумие.

Вскоре с галереи вылетела пара ботинок, а вслед за ними - шаль...

-Бросайте, девочки, бросайте! - кричала со двора субприоресса, глядя вверх со своей обычной невозмутимостью, с какой всегда отдавала распоряжения.
Фортуната подобрала разбросанную одежду, ботинки и вложила это все в руки Маурисии. Описанная выше безобразная сцена до глубины души потрясла девушку, и теперь она чувствовала острую жалость к подруге. Если бы монахини ей только позволили, уж она бы знала, как ее успокоить.

-Вот твои вещи, ботинки, - прошептала она, стараясь говорить как можно ласковей. - Что с тобой случилось, голубка? Скажи хоть мне, что тебя так расстроило?

-Постой, не уходи... - прошептала в ответ Маурисия. - Тот медальончик... Оставь его себе... Пусть будет у тебя...

-Отойди от нее, - велела субприоресса. - Не смей с ней разговаривать. Пусть уходит, и мы запрем ворота.

Маурисия с трудом поднялась и принялась собирать свои вещи. Едва она встала на ноги, ее снова охватил гнев.

-Как же они измяли все мои вещи! - воскликнула она.

-Ботинки не забудь! - крикнул кто-то.

Наконец, несчастная безумица собрала все свое имущество и пошла прочь, не сказав больше ни единого слова, даже когда Гильермина окинула ее суровым взглядом.

-Нет, что за особа! Я даже слов не найду, чтобы ее поприличней назвать.

Маурисия шла босиком, неся ботинки в руках.

-Обуйтесь немедленно! - крикнула ей вслед субприоресса.

-И не подумаю, - ответила Маурисия. - Счастливо оставаться! Все вы - подстилки жидовские!..

-Терпение, дочь моя, только терпение... Мы должны набраться терпения... - произнесла сестра Нативидад, зажимая уши.

Она миновала все двери, которые распахивались ей навстречу и тут же смыкались за ее спиной, пряча испуганных монахинь. Наконец, повернулась входная вертушка, выпуская на площадь дикого зверя в обличии женщины. Одна лишь Фортуната проводила ее до приемной и в последний раз попыталась ее образумить, взывая к ее рассудку, напоминая об их прежней дружбе. Но та была слепа и глуха, ничего не желала слышать и даже с такой силой оттолкнула подругу, что та бы просто упала, если бы не успела опереться о стену.

С победным видом Маурисия вышла за ворота, окинув свое прежнее пристанище взглядом, полным презрения и ненависти. Едва она оказалась на улице, глаза ее радостно вспыхнули, а из груди вырвался крик:
-О, моя дорогая, моя ненаглядная улица!
Она раскинула руки, словно хотела заключить в объятия все, что видел взор. Полной грудью вдыхая уличный воздух, она изумленно глядела вокруг, как смотрит бык-победитель, покидающий арену.
Наконец, налюбовавшись свободой, она решительно направилась вниз по бульвару. В эту минуту она представляла собой поистине незабываемое зрелище: босая, растрепанная, в изорванной одежде, с узлом под мышкой и ботинками, висящими на зажатых в кулаке шнурках. Редкие прохожие удивленно оглядывались ей вслед.
Когда она дошла до магазинов на улице Вилья, ее увидели несколько мальчишек-метельщиков, сидевших возле своих тачек с метлами в руках. Увидев столь колоритную особу, они все, от мала до велика, принялись смеяться ей прямо в лицо, и даже ее наполеоновские черты нисколько не внушали им уважения.

-Во шкандыбает! - кричали они. - Давай, вали отсюда!..! Оле-е-е!

Она гордо выпрямилась им навстречу и, погрозив кулаком, крикнула:

-Святые апостолы вас накажут!...

И, разразившись безумным хохотом, прошествовала мимо них. Метельщики же не придумали ничего лучшего, кроме как, побросав свои метлы и тачки, увязаться следом за Маурисией, словно свора брехливых псов, провожая ее невыносимым шумом, свистом, улюлюканьем и непристойными словечками.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118160

Переводчики: passiflora