Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: КНИГА ТРЕТЬЯ. Часть I. Costumbres turcas. Глава 1.

КНИГА ТРЕТЬЯ. Часть I. Турецкие обычаи. Глава 1.

Хуан-Пабло Рубин не мог жить без кафе. Можно сказать, он просиживал в них половину своей жизни. Он был бы поистине несчастным человеком, будь у него работа, несовместимая с подобным времяпрепровождением. Его истинным призванием было убивать время; больше того, он был его самым настоящим убийцей-рецидивистом, для которого истинным наслаждением было наблюдать, как рассыпаются в прах часы и минуты, и как они гибнут, погружаясь в небытие скуки, чтобы больше никогда не воскреснуть. Он приходил в кафе около полудня, после обеда, и просиживал там до четырех или пяти вечера. Затем, после ужина, около восьми вечера, он вновь возвращался туда и сидел уже до полуночи, а то и до рассвета, в зависимости от обстоятельств. Поскольку его друзья не были столь постоянны, то он немало времени проводил в одиночестве, размышляя на религиозные или философские темы, с сонным безразличием рассматривая лепнину,закопченные фрески на потолке и колонны из железного дерева с позолоченными капителями.
Это помещение и царившая там атмосфера были ему жизненно необходимы, и лишь там он по-настоящему расцветал. Без этого кафе ему даже начинала отказывать память, и тогда он забывал названия знакомых улиц и самые важные события своей жизни. И тогда, вместо того, чтобы лихорадочно напрягать память, он тихо говорил сам себе:
-В кафе я это вспомню.
И действительно, достаточно ему было присесть на диван в знакомом зале, как исцеляющая атмосфера совершала чудо: ослабевшие было зрение и обоняние вновь обретали прежнюю остроту, пробуждались дремавшие прежде таланты, возвращались память и вкус к жизни. Он питал к этому кафе те самые теплые чувства, какие другие испытывают к своему дому. Все в нем казалось ему родным, а хозяин, официанты, посетители - все они казались ему ближе, чем кровные родственники. Даже горбун, продающий спички и газеты у дверей кафе, вызывал у него самые родственные чувства. . .

Однако, прежде, чем Хуан-Пабло остановил свой выбор на одном конкретном кафе, он за последние пять лет сменил их великое множество. Для него это было равнозначно перемене места жительства, поскольку все кафе казались ему родными домами; во всяком случае, стоило ему два раза посетить очередное заведение, как он уже чувствовал себя в нем, словно в кругу семьи. Все эти перемены были обусловлены смутными душевными порывами, которых он и сам не мог объяснить. Иногда причиной этих перемен оказывались капризы его друзей, вдруг пожелавших перебраться в другое место; иногда - разногласия с неким сеньором, облюбовавшим соседний столик. Или на то, что хозяин кафе - вел себя некрасиво когда включил в счет некоторые сломанные при обсуждении истинных причин смерти Конча в Монтемуро кружки, или в конце концов - недопустимого ухудшения обслуживания, из-за чего многие хотят перейти в новые или во вновь открывшиеся заведения. Хуан Пабло не любил быть инициатором в перемене места, но почти всегда следовал за ними. При этих переменах было легко оторвать человека от группы: или из-за того, что он не является сторонником перемены, или потому, что долги его, привязали к старым учреждениям и там обеспечивают его присутствие, а в свою очередь, всегда появлялся какой-то новый последователь, который начинал выдавать идеи и шутки.

Если бы кто-нибудь взял на себя труд проследить жизненный путь Рубина с 1869 по 1874 годы, то он бы увидел, что сперва тот являлся завсегдатаем кафе "Сан-Антонио" в переулке Сан-Пабло, затем - "Новой Швейцарии", после чего перебрался на улицу Серебряников, в "Новый век" и "Леванте"; он бы увидел, что в какие-то периоды своей жизни Хуан-Пабло предпочитал кафе-шантаны, а потом внезапно охладевал к ним, перебираясь в "Петуха" или "Консепсьон Херониму", если ему вдруг хотелось уединения и покоя, после чего вдруг перемещался в одно из самых оживленных и шумных заведений на Пуэрта-дель-Соль.

К обеду он всегда опаздывал, поскольку привык спать до полудня, зато к вечеру прибывал всегда одним из первых. Разве что иногда его опережали дон Эваристо Гонсалес Фейхоо или Леопольдо Монтес. У вечерней группы был другой состав, чем у дневной, и мало было тех, кто присутствовал на обоих... Только Рубин был всегда там. Их группа занимали три стола, и официант обслуживал их всех, до прибытия других посетителей. Хуан Пабло приезжал в восемь, когда в ресторане было не более трех-четырех человек и они болтали сидя в баре. Там официант или менеджер готовились к обслуживанию, и расставляли чинийки с сахаром. Каждый миг стеклянная дверь открывалась, чтобы пропустить какого-то посетителя (который у входа снимал шляпу или верхнюю одежду), а затем закрывалась с громким треском, чтобы вновь открыться и с пронзительностью визжали заржавелые петли. Это была их тяжкая песнь... Скри-и-и-п... входит субъект с сигарой во рту... после этого - тряс! - и снова скри-и-и-п.

Хозяин приветствовал от стойки бара какого-то посетителя, который находился неподалеку. Больше всего им нравилось, что им подавали кофе без проволочек и давали пощечину, если официант не делал это вовремя. Хуан Пабло входил медленно и очень серьезно, как человек, который должен выполнить священный долг. Поворачивался к своим, которые сидели справа и всегда с математической точностью садился на одно и то же место. Официант его приветствовал, в то время как сам вытирал тряпкой стол, а он отвечал с некоторым достоинством, положил руки, и сел удобно на месте, не снимая плащ с плеч. Затем поближе передвинул стакан, потом поставил тарелку с сахаром справа, очень близко, как все ставят чернильницу для написания, а только потом позволил налить себе в чашку кофе и молоко. Уделяя при этом большое внимание отношению двух жидкостей, чтобы их количество было одинаковым и чашку была налита без переполнения. Это было очень просто. После этого брал кружку левой рукой, а правой начинал медленно размешивать, направляя снисходительные взгляды на все помещение и на людей которые входили. Как ветеран кафе, он умел пить кофе с той медлительностью и искусностью, которые ценят каждое действие.

Невозможно проследить историю этого человека во всех его периодах, в кафе, но не могу умолчать о периоде „Пуэрта дель Соль“, в котором у Рубина были компаньонами и друзьями дон Еваристо Гонсалес Фейхо и дон Бесилио Андрес-де-ла-Приглашаю, Мелчор де Релимпио и Леополдо Монтес, очень заинтересованые в политике люди, которые говорили о стране, как о чем-то личном. Все они имели одну и ту же одержимость, но каждый отличался чем-то своим: Леополдо Монтес неизменно приносил каждый день новости о кризисе, дон Басилио всегда знал все подробности о персонале, Релимпио был бесстыден во вредоносных своих учениях, Рубин делал вид, что все знает и что опережает события, предсказывая их наконец, Фейхо - был крайним скептиком, переводя в шутку все вещи, связанные с политикой.

Там было великолепно известно это испанское братство, в чье лоно попадали и находили дружескую руку карлисты и републиканцы, прогрессивные головы жестокие и умеренно безпощадные. Ранее общество разделенное на партии делилось и в личных отношениях, но прогресс отношений привел во-первых к некоторому смягчению в личных отношениях и, наконец, ослабела ненависть между ними. Некоторые думают, что плохо, что мы перешли от ненависти в другую крайность без остановки на середине, и видят в этом братстве заглушение нравов. В том, чтобы каждый был личным другом каждого, это и указывает на то, что идеи превращаются лишь в повод для захвата или защиты хлеба насущного. Существует один секрет ассоциации (он не так замаскирован, как это делают политики), благодаря которому устанавливается порядок в управлении. По этой причине и нет стремления идти по пути, который считается неверным, или по тому, который не считается вероятным, ведь в этом и состоит неопределенность, постоянна только масонская помощь, которая охватывает, все партии - от духовной до анархисткой, - давая себе позорные грамоты в мирные времена, и прощения и помилования во время войны и революции. Существуют какие-то взаимные страхования от наказания, и, следовательно, акты насилия теперь рассматриваются в качестве самой обычной вещи в мире. Политическая мораль это как такой слой заплат, что не понятно уже какая ткань была изначально.

Говоря об этом, Фейхо и Рубин описывали упадок нравов и несбывшихся ожиданий.
- Я, - говорил Фейхо - я разочарованный прогрессист, а у вас - угрызения совести, вы традиционалист. У нас есть нечто общее: мы знаем, что это комедия, и, что важно, что мы понимаем, кого очередь прикладываться к груди, а кого - нет.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118173

Переводчики: Allaall, passiflora