Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Право, дон Эваристо Гонсалес Фейхоо заслуживает большего, чем мимолетное упоминание в этой нашей истории. Это был человек почтенного возраста, бакалавр и армейский полковник в отставке, безбедно живший на ренту со своих капиталов. Вскоре после окончания войны в Африке он оставил военную службу. Пожалуй, это был единственный человек во всей компании, не имевший денежных затруднений и не попавший ни в какие переплеты. Он вел спокойную и благопристойную жизнь, чем стяжал себе славу порядочного, надежного и достойного человека. С виду он выглядел настоящим идальго, а военная выправка с первого взгляда выдавала в нем бывшего офицера; у него были белоснежные усы, придававшие ему по-армейски бравый вид, сдежранные манеры,
живые глаза и дружелюбная улыбка. Одевался он несколько старомодно и очень опрятно, а каждое его слово обладало немалым весом, поскольку он объездил почти весь мир, от Кубы до Филиппин, пережил множество захватывающих приключений и повидал еще больше всевозможных диковин. Он никогда не терял самообладания, даже когда слышал самые неслыханные в своей дерзости высказывания. Как оголтелых карбонариев, так и ярых сторонников инквизиции Фейхоо выслушивал с одинаково вежливой холодностью. Он всегда был снисходителен к чужому мнению, от чего, несомненно, страдал. Когда кто-нибудь из присутствующих принимался со всем жаром души превозносить свои идеалы, дон Эваристо выслушивал его с безграничным терпением, как хороший врач выслушивает бред сумасшедшего. Он и сам был в какой-то степени сумасшедшим, но по другой причине; и причина эта была ни чем иным, как полным отсутствием веры в ту или иную партию и вообще во что-либо.

В компании, в кафе всегда есть две категории людей: одни говорят бессмысленные вещи, дают абсурдные новости или говорят грубые шутки о людях и вещах, а другие говорят последнее слово о том, о чем спорят, как и о научных рассуждениях и уменьшают их истинное значение, сводя к шуткам и непристойным выражениям. Где есть люди, есть и сила, а сильные в кафе - иногда защищали, иногда прогнозировали, но всегда влияли на обычную толпу, из-за кажущейся мудрости, однако их мнения, как правило, отражались в прессе, той, где нет другого, более хорошего мнения.

Хорошо. Те, которые обладают авторитетом в компании и тусовок в кафе, садятся, как правило, на диване спиной к стене, как будто они руководство или представляют собой суд. Хуан Пабло и Фейхо принадлежали к этой категории, но Фейхо никогда не садился на диван, из-за теплой обивки, а сидел на одном из боковых стульев, пил кофе, на одном из углов стола и не обращал внимания на людей за соседними столами.

Напротив, дон Басилио Андрес-де-ла-Кайт, был человеком из народа, но всегда садился на диван. Любил, занимать места, выше, чем те, которых заслуживап, и светил своей плешивой, лысой головой в раме зеркала. Носил очки, а небольшой его нос мог бы сойти за знак или эмблему остроты. Прищуривал глаза, когда он произносил трудный ответ, как человек, который пытается сконцентрировать свои мысли. Лоб его был очень большим, и физиономия его - из тех, которые раскрывают глубину своего дедуктивного мышления. Было у него некоторое сходство с Кавуром (Кавур Камилло Бенсо (1810-1861) - итальянский государственный деятель. Учитель.), откуда и пошли немного неприятные шутки, которые делали с ним. Для того, чтобы оценить его талант, прибегнем к мысли Мелчор де Релимпио: - „бьюсь об заклад, что вы не знаете, какая самая лучшая сделка, которую можно сделать в эти времена. Надо открыть голову дона Басилио, чтобы взять всю солому, которая находится внутри, и продать её.“

А дону Басилио, ринадлежали некоторые интриги старого осла, преимуществом его была физиономия, она соответствовала типажу выдающегося человека, который ему придавала его голая, как тыква, голова, изысканный лоб, очки и маленький нос. Неоднократно министры, с которыми он общался, испытывали обаяние, которое это лицо выражало как должное, и его брали на должность "министра", это и было критерием личности. Череп и морщины между бровями говорили о многом. Всегда, когда спорил дон Басилио брал такой торжественный тон, что многие обманутые его смотрели с уважением. Считал, что смех подрывает человеческое достоинство и был полностью стерт с его лица, взяв за пример такое, как на любой странице из справочника или из Пямятного общественного долга.

В жизни этого человека, было два основных этапа: журналистика и соблюдение поста. В прессе всегда имел дело с внешней политикой и с вопросами финансов. В журналистике он не мог писать ни для одного, ни для другого. Но по призванию, глядел на эти две ветви человеческого знания так серьезно, что, когда работал, как будто писал „Критику чистого разума“. Его зарплата никогда не превышала тридцать дору, если ему их вообще платили. Он всегда приходил в редакцию, в помещения редакции, так что, когда он был безработным, а его семья пропадала, музы внешней политики и судебной науки начинали шевелиться. Наш человек, как говорили его друзья, не был среди самых умных и, казался даже слабым, потому что всегда его работы причисляли к доктринерским. Первое назначение еего Mon, и там он занимается почти только имущественными вопросами, пока не наступил длительный период либерального союза. Это были времена злобных лишений, и он жил только своим писательским заработком, и каждый день, в завершении любой статьи задавал вопрос: „Что будет делать Россия?“ И отвечал с наиболее превосходной вежливостью: „мы Не знаем“. В Англии их называли кабинет Сент-Джеймс, а во Франции - кабинет Тюильри.

Во время революционного периода для бедного дона Басилио наступила большая неудача, потому что он не хотел ни продать, ни отказаться от своей идеи. Только согласился работать в одном умеренном либеральном журнале, но... совершенно ясно сказал директору... „только по финансовым вопросам надо отключить любые политические идеи“. Сказано-сделано: каждый день он писал по одной статье, которую никто не читал и в которой критиковалось руководство финансами, даеще и с цифрами. „С цифрами, игры не должно быть“, говорил он, и начинал с бюджета, как его дробят, как будто был уборщиком.
- Но эти люди не понимают, - говорил он в кафе, переполненный достоинством, - что без бюджета нет политики, возможно, нет ни государства, ничего. Я устал повторять об этом каждый день. И ничего, будто я из мрамора. Господа, я вам клянусь, что я изучал по одной все цифры, и, поверьте, мне, кажется невероятным, что эта чепуха вышла из канцелярии финансов. Но читают ли то, что я говорю: этот господин (министр отрасли) не знает, что делает, и не видел в своей жизни подобные вещи... И я могу это доказать, как три плюс два - пять! Но ничего... не хотят понять.

После того, c глубоким вздохом выражал сожаление о том, что пережил в этой бедной стране, и продолжал пить свой кофе медленно, но с аппетитом, потому что для дона Басилио это была настоящая пища, он наливал его, в большой стакан, но наполнял так, чтобы оставалось с краев, чтобы было удобно вылить на блюдце, чтобы когда оно остыло, холодным вылить обратно в чашку. В последние годы революции дон Мануэль Пес дал ему какое-то место в гражданском правительстве, и он принял его как помощь, пока ни придут лучшие времена, но был недоволен не только ничтожной зарплатой, но и из-за соображений о своем достоинстве. Друзьям, которые его слышали, он жаловался на скудную оплату при множестве ртов, из которых состояла его семья, его упокаивал каждый по-своему, но он неизменно говорил: „Прежде всего, вы можете не верить мне, но меня больше огорчает то, что я не в своей отрасли.“ Его отрасль был финансовой.

Разговор группы, который почти всегда начинался с войны, проходил незамеченным к службе. Леополдо Монтес, вечно безработный, Релимпио и другие, которые держали за зубами любую выдержку из бюджета, разговаривали с удовольствием на пикантную тему.
- Вы сколько получаете?

- Я четырнадцать, но должно бы быть шестнадцать. Тот, кто после меня стал работать в бухгалтерии, уже получает двадцать, а я десять лет получаю четырнадцать.

- Ну, я - говорил дон Басилио, - когда я был в своей отрасли, я получал двадцать четыре постоянно. А с этим бардаком, который происходит сейчас, человек не знает, куда попал. В тот день, когда я вернусь к своей отрасли я буду требовать оплату, не ниже, чем тридцать.

- Но как здесь поступают с полученными правами... какая страна! Я пошел в суд мне платили восемь, после этого переключился на образование, платили десять, потом безработица и, наконец, чтобы не умереть от голода, пришлось смириться с шестью в лотерее.

- Ну, я - бормотал какой-то голос, как будто вышедший из бутылки, принадлежащий костлявому как смертник лицо, на котором были написаны все несчастья испанской администрации - пожалуйста, только за два месяца, за два рабочих месяца, я заработал пенсию за службу в колониях. Я перескочил лужу превышающую в семь раз, остался без сил и уже мне пора уйти на отдых с двенадцатью. Черт, это моя удача!

Наиболее порядочные, к сожалению, безработные-это те, кто молится только на несколько дней работы, чтобы иметь возможность опираться на подушку спокойствия, много лет, лилея свои страхи в ведомствах.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118174

Переводчики: Allaall, passiflora