Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

Рубин, после провала в сельской местности и во дворе дона Карлоса стал ненавидеть людей из абсолютистского фронта, но сохранял идеи авторитаризма и мнение о том, что не может управлять хорошо, но раздавал много ударов. Отрицал всю религиозную часть карлисткой программы, оставшись только с политикой, потому что он видел, что на самом деле священники проваливают все. Говорил, что идеал его жесткое правительство, которое создает законы и применяет их, не задумываясь, и с очень большой дубинкой в руке, всегда протянутой и всегда символизирующей справедливость. В эту самодержавническую систему было вложено больше способов управления, чем идей и теоретических решений, потому, что среди тех идей, которые Рубин провозглашал, были передовые, народные и даже социалистические. Одной из тем было: „вы должны быть все сыты... потому что голод и нищета, что и есть у большинства-очень мешает правительству, это то, что готовит революции, заставляет народ быть встревоженным и сохраняет в стране нестабильность и бардак.“ Этот социализм без свободы, в сочетании с с абсолютизмом без религии, вызвал в голове хорошего человека тысячи демонов.

Еще одна из тем была: „Хватит уже преступности. И смерть ворам.“ Или более ясно: Жестоко и немедленно наказывать всех, кто идет в правительство исключительно с целью сделать мошенничество. Амбиции, которые проходят в голову каждого испанца, реже или чаще, заставляют его сказать : „если бы я был властью“, так думал по два-три раза в день Рубин, скорее как мечта, чем как надежда, но в часы одиночества он засыпал с этой идеей. Обмисливая ее раздовался так, а белок разбиваясь, чтобы разбухнуть и образовать пену. Выводом из этой умственной гимнастики, было, что нужен очень умный и властный человек.

Его задержания по подозрению в заговоре увеличивали его гнев и меланхоличность, и он придавался мечтательности, и принимался перемешивать сущности политико-социальных программ. Вышел из тюрьмы с еще большей путаницей в голове и с более спортивным духом. Тогда у него появись известное стремление к чтению, потому что при необразованности ему необходимо чтение, чтобы понять идеи великих людей и важных событий, произошедших в мире. В течение двух недель он читал много, поглащая самыех разнообразные работы, и потому, что читал легко и был очень разговорчив, и то, что прочитал утром, рассказывал вечером в кафе.
Размышления его были глупые, но, несмотря на это пленяли дона Басилио, Леополдо Монтеса и самого Фейхо.

Однажды он проснулся с мыслью, что должен заучить что-нибудь из истории и философии религий. К этому его побуждала не столько тяга к знаниям, сколько стремление заполучить весомые аргументы, которые могли бы ему пригодиться в его будущих яростных спорах со святыми отцами, ибо он до такой степени ненавидел это длиннорясое племя, устроившее все эти безобразия на Севере, что, стоило Рубину узнать о каком-либо человеке, что он - священник, как он тут же проникался к нему глубочайшей неприязнью.

Мало-помалу, как иссякали аргументы, Рубин, перемещался по длине на скамейке, пока, наконец, не пришел к председательскому месту за столом священников. Их было трое, а когда подсел Николас Рубин, стало четверо, все родились с удачей и в хорошем положении. Никто из них не прятал язык, независимо от темы. Самый подготовленный был как всегда один старик андалусец, большой, рассказчик анекдотов, который употреблял непристойные слова, но на дне души был хорошим человеком. Ругался в одиннадцать часов и говорил молитвы утром. Второй был военный священник, выгнали со службы из-за распущенного поступка, а третий - бывший священник, с почтового парохода, выгнали за контрабанду табака. Оба были большие лисы: они отошли от мира и остались без пенсии, выли от голода, их выгнали из всех церквей, и не могли где-нибудь найти укрытие. Это положение обостряло их темперамент, и они старались выглядеть более злыми, чем были. Никогда не надевали рясу, но всегда были с бритыми лицами, готовые к случаю, если их снова примут на службу.

Я не знаю, как точно звали старика, но все его называли Патер, даже мальчик, который здесь работал, называл его этим прозвищем. Бывший военный назывался Кеведо и сам был из Перчела; уродливый, как смерть, рябое, с тонким взглядом и лицом бандита, он бы напугал любого и можно посочувствовать несчастному человеку, которому бы он встретился по середине пустынной улицы. Этот священник выпил коньяк, как будто это была вода, и в речи его было одно шипение, смешанное с ядом. Рассказывал анекдоты про казармы с оружием и авантюры с глупым юмора и непонятной откровенностью, как будто дразнил. Другой назывался Педернеро и был одет во все оттенки золотого, сына офицерша из Фихо; молодой и симпатичный, с гораздо более тонкими манерами чем у коллег, с умом, как бритва, и таким певучим, что было очень приятно его слушать. Для него не было тайн ни в человеческой жизни, ни в молодости. В то время как его друг Кеведо, как правило, лицемерил, Педернеро - нет. Представлял себя без маски, таким, каким является, например, начинал с того, что всевышний сделал очень хорошо, что забрал его права.

Так называемый Патер упражнявшийся некоторым епископским наставничеством с двумя оставшимися: мирил их, когда говорили с некоторым цинизмом, и давал хорошие советы, выдвинув принцип, что все дозволено, когда это весело. Он, например, слушал и говорил, но в основном слушал, и гораздо более плохие вещи, но его жизнь оставалась чистой. Было круглое лицо, белое и с улыбкой, и когда он был без шляпы, смотрелся как женщина, любящая канон. Не любил, завязываться в ожесточенных спорах за столом, был сторонником сладких сказок и даже грязных, пикантных историй. Именно в этот круг попал Пабло со своей свещеническофобией и раздражался знаниями по теологии и католической философии.

Начал с желчных подковырок. Потому что в начале разговор был легкомысленным и разнообразным, все смеялись и Патер был на седьмом небе. Но мало-помалу, потихоньку, Рубин начал высказывать серьезные мысли. Временная власть папы была сравнена с землей, ни кто из подстриженных не сделал ход хотя бы для формальной защиты. Патер и Кеведо реагировали спокойно на эти вопросы, противопоставляя нападению Рубина уклончивые, полусерьёзные и полушутливые аргументы. Педернеро принимал все весело, но как-то вечером, когда Рубин взял совершенно новую тему о множестве обитаемых миров, Педернеро начал расшевеливаться. Он был доктором богословия и хотя и отметал много времени книги, все еще помнил что-то, а у него были большие способности полемиста. Рубин вышел немного побитым, но при отступлении, защищался хорошо со своей гибкостью и проницательностью. Позже придумал целую кучу аргументов против откровения „В это не верит уже никто...“ Весь старый завет это обман, имитация индийской и персидской теогонии. Хорошо мог отобразить воспроизведение тех же мифов и символов. Первородный грех, изгнание из рая, воплощения, искупления, ряд поэтических и натуралистических преданий, которые плодились с течением веков, как по берегам реки Евфрат, так и на берегах Нила или Иордана.

„Да? Ну теперь увидишь“, сказал Педернеро, чье самолюбие богослова-контрабандистов было задето чрезвычайно. В течение двух-трех дней он вспомнил все, восстановил эрудицию растерянную в путешествиях и распутной жизни, и хорошо подготовленный, пришел на турнир, в котором другой его наполнял мудростью полученной у третьей стороны, вероятно, извлеченной из французских книг для народного просвещения, по тридцать сантимов за одну. Так что, мой друг, в один вечер бывший священник с почтового парохода все равно, что снял ремень и сделал такой нагоняй Рубину, что он должен был выскочить с поднятыми руками. Оно того стоило, чтобы увидеть как Педернеро преобразился, став горячим оратором, жгучим и полным высокомерия многословием. Аудитория росла, и из соседних центральных столов приходили люди, которые громоздились вокруг смелых противников. Рубин был проницательный, ловкий в обсуждении, а другой владевший проблемой - был точным и трезвым в словах, уверенным в диалектике.

Но этим не закончилось. Рубин, наполненный злостью, перелистывал книги по тридцать сантимов, чтобы найти оружие против церкви. Едва находил что-то, а Педернеро уже обравал, аргументация его была неоспорима. Патер почесывал кожу от удовольствия и прыгал на стуле; у Кеведо отвисла челюсть и он даже лучился от радости, повторяя удивительные доказательства друга. Остальные присутствовавшие постоянно меняли свое место, чтобы присоединиться, то к группе Педернеро, другие к Рубину, не по убеждению, а для развлечения и увеличения шума. Кроме трех священников посетителей этого стола были еще следующие лица: один очень богатый торговый агент, который вместе с Патер десять лет посещал это место каждый вечер, один пенсионер - бас из оперы, один клерк с низкой зарплатой и один владелец аккредитованной мельницы для какао. Священники и четыре господина образовывали наиболее братскую группу, которую человек может себе представить. Каждый из них приносил сладости для оживленного разговора, и для проведения здесь с друзьями приятных часов. В жизни они были далеки друг от друга, в торговле и повседневной жизни.

Рубин, когда почувствовал, что проигрывает набросился на агента, который был наиболее свободомыслящим из всех, перешел на сторону Педернеро, искал повод для ссоры, используя преднамеренные аргументы и придавая личный характер спору... Оперный бас считал себя обязанным поддерживать религиозную идею из-за того, что часто исполнял роль высокопоставленного вельможи, столько раз он это делал на сцене, а владелец мельницы для какао поддерживал обоих, чтобы увидеть, как все будет доходить до крайности. В этой части кафе были слышны гневные фразы, предложения, которые, казалось, были восклицаниями с кафедры, и над толпой поднимался смелый голос Педернеро, который кричал:

- Я говорю вам, что ни один святой отец смог бы выдержать этот бред. Не врите! Я хочу, чтобы вы принесли мне текст, и если вы его не принесете, то это доказательство того, что выдумываете его вы.

Сегодня все заканчивалось плохо, и тон претендентов, а также царящая бурная атмосфера среди спорщиков. Столкновение произошло на следующую ночь, так как Рубин позволил себе некоторые неприятные выссказывания о репутации девы Марии. Педернеро прыгнул на место дрожащим и расстроенным, и в состоянии ужасного возбуждения. Он бросил на противника такое проклятие, что друзья должны были его удержать.

-Это я-то мошенник? - воскликнул капеллан, задыхаясь от возмущения. - Возможно, я и не самый лучший пастырь, но среди моей паствы нет ни одного бесстыдного жида, который посмел бы говорить плохо о Пресвятой деве. Так что или вы немедленно возьмете назад ваши гнусные слова, или я... или я вырву ваше сердце!.

Трудно описать то, что произошло там: голоса, крики, пинки, разорванные плащи, перевернутые кружки, кусковой сахар на полу. Потом разбили одну бутылку, Рубин прицелился в священника, но так неудачно, что был ранен в голову... несчастный бас из оперного театра. Драка стала одной из самых известных... Дон Басилио тянул Рубина на плащ, который чуть не остался в его руках. Все кофе растеклось. Хозяин вмешался...

А на следующий день Хуан-Пабло эмигрировал. В другое кафе. Вместе со своими реалами. Такая вот штука - эмиграция.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118176

Переводчики: Allaall, passiflora