Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

Первым, кто последовал его примеру, был дон Эваристо Гонсалес Фейхоо, которому не было совершенно никакого дела до той или иной партии. Вскоре они все обосновались в Форносе, и с тех пор стали собираться там. На следующий вечер к дону Эваристо присоединился Леопольдо Монтес, затем - дон Басилио, который тоже пришел к выводу, что кофе здесь, вне всяких сомнений, лучше, чем где-либо еще. Писарь из Казначейства высказал по этому поводу свое мнение, заявив, что предпочитает кофе в "Санто-Томасе", поскольку там кладут намного больше сахара, чем где-либо в другом месте. Монтес на это ответил, что лично он не считает количество сахара признаком хорошего качества, и что для него куда как важнее сам кофе. Они уже совсем было остановились на "Адуане", но потом вынуждены были отказаться от этого заведения, поскольку чувствовали себя не в своей тарелке среди французов. "Империал" они тоже забраковали - из-за облюбовавших его тореро, чье общество их также не устраивало. Тореро, впрочем, тоже были отнюдь не в восторге, что на их территорию вторглись чужаки. Фейхоо, правда, с большой охотой остался бы там; но Рубину крайне не нравились курсанты военных училищ, наполнявшие Форнос в первом часу. К тому же его весьма раздражала привычка хозяина гасить свет как раз в то время, когда там появлялись курсанты. Тогда в помещении воцарялся полумрак, в котором оно и пребывало до самой полуночи, пока не приходили ужинать чиновники с Биржи. А впрочем, вид сытых и довольных биржевиков, не способных говорить ни о чем, кроме денег, угнетал Рубина ничуть не меньше.

В конце концов они остановились на кафе "Новый век" на улице Майор, где встретили немало знакомых лиц. Рубину потребовалось несколько дней, чтобы освоиться на новом месте. Далеко не сразу он смог выбрать подходящий столик: за одним его беспокоили сквозняки, за другим - мешали слишком шумные соседи. Например, в один из первых вечеров, когда его друзья еще не подошли, Рубин сидел за столиком в одиночестве и поочередно разглядывал две компании посетителей, обосновавшихся по обе стороны от него. И здесь, и там велась оживленная беседа. Справа то и дело слышалось:
-Сегодня я сделал пятьдесят аррбо по двадцать пять реалов. Но площадь, увы, потеряна. Эти мерзавцы уже ученые. Сегодня они заявили, что больше не принесут , если мы не заплатим по десять.
Компания слева состояла из трех человек и, насколько Рубин сумел расслышать, обсуждали они следующее:
-Уверяю тебя, я признаю метемпсихосис, как его понимали египтяне и халдеи...
Таким образом, Рубин понял, что за столиком справа сидели грубые материалисты, а слева - тонкие философы. Кроме того, "Новый век" часто посещяла компания любителей спиритизма, к которой в то время уж примкнул Федерико Руис. Увидев этого последнего, Рубин подошел к его компании и сказал, что очень рад его видеть, а также его друзей - членов столь достойной организации.

К этому заговору также примкнули член Совета Апариси, уже успевший разочароваться в партии апостолов, Пепе Саманьего, который тоже не желал остаться внакладе, а также Дамасо Трухильо, владелец обувного магазина под названием "Букет лилий", которого все считали настоящим разбойником, но зато лишь в его магазине имелось новомодное приспособление для снимания сапог. За соседним столиком сидели чиновники из Казначейства, а также из министерств Внутренних и Иностранных дел, а также целая компания безработных. Среди них Рубин заметил одного типа, к которому люди стояли в очереди по два месяца, чтобы вытребовать пособие. На лице его застыл беспредельный ужас; у него была кожа цвета гнилой лимонной кожуры и совершенно бесцветные глаза, а когда он поравнялся со столиком, за которым сидели спириты, то сам показался одним из тех мертвецов, что покинули наш мир много тысячелетий тому назад, а теперь вернулись обратно, вызванные чужой волей и поворотом столешницы. Климат Кубы и Филиппин явно не пошел на пользу его костям, и каждое движение давалось ему с большим трудом; на его лице блестели бисеринки пота, а бесцветные глаза так и пожирали всех присутствующих, как будто он и впрямь хотел их живьем проглотить. Как-то сама собой к нему прилипло прозвище Рамзес II, и это прозвище так ему подошло, что сам Рамзес бы позавидовал. С презрением отвернувшись, он прошел мимо столика спиритов и устроился среди чиновников, внимательно слушая их разговоры и время от времени позволяя себе замогильным голосом высказывать свое мнение, который разносился по комнате, словно эхо холодных пещер египетских пирамид.
-Два месяца, дайте мне только два месяца, и все исполнится в точности, и тогда мы все увидим, что никакой свободы нет и не будет...

Фейхоо тут же повернулся к нему и завел с ним беседу, отклоняясь, к всеобщему недовольству, от основной темы; однако, Рамзес II, чье настоящее имя было Вильямиль, не знал иной радости, кроме как, навострив свои оттопыренные желтые уши, покрытые сухой перхотью, подслушивать чужие разговоры. И, как только слышал что-то о кризисе или новой предстоящей заварушке - тут же задирал кверху лапы и сдавался в плен. О чем он по-настоящему мечтал - так это избавиться от лишнего жира; вот только жира этого было слишком уж много.

-Ну и кто же вам такое сказал? - спросил однажды вечером Хуан-Пабло.

-Мне? Дон Клаудио Мойяно.

-Ну, в таком случае, можете успокоиться.

-Говрят, принцу оказали поддержку, - произнес Рамзес II с дрожью в голосе.

-Да, его поддержат русские... если он согласится продать им Алькоркон. Кстати, если вы надеетесь, что к власти придет принц... Наш общественный строй будет разрушен, а дальше... один Бог знает, что будет дальше. Хорошо, если к власти придет серьезный дядюшка с хорошей палкой и надает по почкам всем, кому причитается... Вот так-то.

Рамсес II опустил голову. Дон Басилио был его единственный друг, потому что он тоже становился за трибуну, чтобы донести идею о прибытии принца...
- Конечно, - добавлял он, - это вы должны прийти с хорошей палкой, о которой говорил мой друг Хуан Пабло.

Рубин, чувствовал хорошо в этот круг, но как-то вечером заметил, за столом напротив человека, который его окончательно запутал. Это был друг детства, которому он задолжал деньги. С тайной неприязнью, которую вызывает кредитор, нашла отклик в душе Рубина, в глубокой, скрытой ненависти, родилась, возможно, от чувства унижения от своих долгов, которое развито в каждом человеке с очень чувствительным самолюбием. Это был Кандидо Саманиего, полуторговец, полудоховник, вежливый в общении, жесткий в бизнесе. Рубин сложил свои чувства по отношению к кредитору в эту фразу: „Сначала оплатить, а затем, проломить голову.“ С тех пор, как он его видел за соседними столами, начинал чувствувать сильное недомогание, боли в желудке и желание злиться. Он становился таким нервным, что, мог бросить бутылку в первого спиритиста, который начал говорить что-то о вызове Епаминонда (Древнегреческий полководец и государственный деятель (около 418-362 до н.э.)) для того, для получения сведений о ходе карлистов в Бастан.

А коварный ростовщик стремился попасть между теми столами, под предлогом, что будет говорить со своим двоюродным братом Пепе, но с намерением приблизиться к Хуану Пабло, чтобы увидеть, что делает, и, чтобы обменяться с ним несколькими словами.
К несчастью должника он собирался с духом и сердцем, и улыбаясь в принудительном порядке, делал вид, что собирается пить что-то, и делал совсем легкое замечание, как это:
- Посмотрите, я больше не могу. Всегда говорите, что на следующей неделе, и не отдаете... Я вас встретил и понял, что обязан сделать шаг, который...

Рубину кофе становилось горько, а компания - адом. Было невыносимо присутствие этого человека, которого он не мог послать к черту: живой образ беспорядочной его жизни, к который он обращался, как к призраку, каждый раз тогда когда он был самый довольный. Единственным удовольствием в его существовании было кофе. Но Саманиего превратил и этот его спокойный сон в мучительный кошмар. Однажды он не выдержал больше и вечером, ни кому не говоря, переехал в другой район.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118177

Переводчики: passiflora, Allaall