Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 6.

Пустившись в новые странствия и стремясь оказаться как можно дальше от "Нового века", он отправился в кафе "Сан-Хоакин" на улице Фуэнкарраля, и не двинулся еще дальше на север Мадрида лишь потому, что в тех отдаленных районах никаких кафе вообще не было. В этих новых странствиях его не сопровождали ни дон Басилио Андрес де ла Канья, ни Монтес. Монтес - потому что „Сан-Хоакин“ находился на краю света, а дон Басилио - потому что Рубин стал смеяться над его пророчествами о близящихся изменениях.
Но дон Эваристо Фейхоо все же последовал за ним, хоть и ворча при этом, что якобы ему не нравится, когда в кафе играют на фортепиано, и что посетители и общество тех „высот“ вряд ли будет из лучших.

Какое-то время они оставались вдвоем. Никого из друзей они не видели - до того самого вечера, пока в "Сан-Хоакин" не забрела одна знакомая парочка. Это были не кто иные, как Фелисиана и Ольмедо, студент-фармацевт, друг Макси. Вместе они уже не жили, поскольку Ольмедо решил круто изменить свой образ жизни и привычки. Уже не боялся учиться и публично хвастался, самым неприкрытым способом, о решительности своих намерений, чтобы закончить курс в этот же год, осмелился даже написать очень хорошую докторскую работу с идеей быть оппонентом на кафедре.

Но тут он встретил свою давнюю любовь и пригласил ее выпить чашечку кофе в этом достойном заведении. Они просидели больше двух часов, вспоминая былые времена, причем, Фелисиана не переставала упрекать в непостоянстве Ольмедо, который так бессовестно ее бросил, хотя она уже считала его своей собственностью. Два дня спустя они снова сюда вернулись и оказались за одним столиком с Рубином, с которым тут же вступили в беседу. Говорили они в основном о женитьбе Максимилиано и обо всех тех невероятных событиях, которые произошли после нее; разумеется, Хуан-Пабло не замедлил добавить, что его дорогая невестка оказалась та еще штучка.

-Но, послушайте, дружище, - остановил Фейхоо пламенную речь своего друга. - А вы-то сами? Почему вы позволили своему брату на ней жениться?

-У моего брата в голове все гайки развинтились... - ответил тот.

А все-таки как же она хороша! - восхитился дон Эваристо. - Я видел ее вчера... Да что там вчера! Скажу вам больше: я видел ее уже несколько раз.

-Вот как? И где же?

-У нее дома. Но это долгая история. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

Несомненно, это был слишком деликатный вопрос, чтобы обсуждать его в присутствии стольких свидетелей, а именно: Ольмедо с Фелисианой, слепого пианиста, который, пользуясь свободной минуткой, не замедлил присоединиться к мирно пирующей компании, и некоей пышнотелой сеньоры, которая с завидным постоянством просиживала в этом кафекаждый день с десяти до двенадцати вечера. Звали ее сеньора Мария де лас Ньевес, и она была одной из самых значительных персон в Мадриде и одной из самых желанных клиенток среди всякого сброда. Иногда она приходила одна, иногда - вместе с какой-то женщиной в шали, подозрительно похожей на разбогатевшую торговку рыбой. Сама же эта сеньора носила на голове темно-бордовый шарф, который снимала и раскладывала на плечах, когда садилась за столик - причем, за этим столиком она неизменно оказывалась в центре мужской компании, которую составляли: привратник из Общества Глухонемых, клерк из Счетной палаты, пожилой лейтенант в отставке и еще два господина, один из которых торговал мясом, а другой - фруктами на площади Сан-Ильдефонсо. И в этом обществе царила, словно светская львица в модной гостиной, донья Ньевес; никто не умел так, как она, отпускать блестящие и язвительные замечания по поводу произошедших за день событий, заставляя всю компанию дружно смеяться. Иногда они все тут же присоединялись к ней, а иногда - немного погодя, после того как их друзья, которым наутро предстояло рано вставать, вынуждены были отправиться по домам. И тогда веселье продолжалось по новому кругу. Донья Ньевес, напившись кофе, заказывала себе шоколад, и Хуан-Пабло, Фейхоо, слепой пианист, Фелисиана, Ольмедо и все остальные следовали ее примеру. К ним же присоединялся и официант, привыкший держаться с клиентами на дружеской ноге; он тоже пристраивался за столиком, внимательно слушал все разговоры и от души аплодировал шуткам доньи Ньевес. А надо сказать, что ей принадлежали несколько палаток на базарной площади, которые она сдавала в аренду, поэтому нужно ли говорить, что у нее были самые обширные знакомства и связи, которые она с большим удовольствием поддерживала, навещая на досуге своих подопечных, а заодно и присматривая за торговлей. Воистину, она была настоящей королевой базара, пользуясь всеобщим уважением, защищала слабых и обиженных, ставила на место наглецов, хулиганов и прочих нарушителей общественного порядка.

Слепой пианист получал за свою работу семь реалов и бесплатный ужин. Несмотря на свое увечье, он вынужден был работать, поскольку у него были жена и восемь человек детей, которых надо было кормить. Целыми вечерами он играл номера из опер и французских оперетт - играл, словно машина, с видимой легкостью, но без души, без чувства и выражения. Несмотря на это, он умел весьма убедительно изобразить гул шторма, рев пожара или бой колокола; публика с восторгом аплодировала, после чего почти всегда заказывала сыграть хабанеру.

Сказать по правде, Хуану-Пабло не было никакого дела ни до доньи Ньевес с ее подружками-сплетницами, ни до всех этих заблудших женщин, сопровождаемых "мамочками", ни до официанта с его дружеской фамильярностью, ни до пианиста с его хабанерами. Он скучал по своему приятелю Фейхоо, который не появлялся в кафе уже несколько дней. Зато зачастили Фелисиана и Ольмедо, да еще и вместе с какой-то подружкой Фелисианы, которая только что вышла на волю из Сан-Хуан-де-Дьос.

В последние недели 1874 года Рубин снова начал посещать лекции. Он решил любой ценой получить образование, которое давалось ему с огромным трудом, тем более, что его отец, считавший, что торговцу латынь ни к чему, так и не продвинулся далее четырех действий арифметики и самых азов французского языка. У него не было книг, и друг одолжил ему свои. Рубин их просмотрел, выбрал несколько изданий с самыми интригующими названиями, и теперь проводил за чтением все то время, когда не спал и не просиживал в кафе. Из этих книг он почерпнул множество интереснейших идей, которые тут же начал претворять в жизнь путем пропаганды. Таким образом, он теперь только и делал, что проповедовал. И очень жалел, что ему больше нет хода на вечера у Педернеро: то-то он бы всадил им пистон, ведь теперь он знал достаточно, чтобы утереть носы всем этим пустобрехам!

Чтение было для Рубина открытием. Он все это подозревал, но не осмеливался, чтобы это выразить. Открытие было отрицательным, то есть он понял, что лучшая организация стран это дезорганизация, что самый лучший закон тот, который отменяет остальные, и единственное серьезное правительство-это то, у которого есть миссия, не править ни чем, оставляя, общественные силы, чтобы они выражались, как им будет угодно. Абсолютная анархия приводит к истинному порядку: разумному и вполне человеческому. Общества, конечно, бывают разными, как и люди: есть общества младенцы, которые еще сосут грудь, общества, которые ходят на четвереньках, общества - детские, и молодежные, и, наконец, - зрелые общества, хозяева самих себя; одним словом, бородатые, а также с сединой. Что касается религии и социального опыта, который вытекает из них, Хуану Пабло было до них еще очень, очень далеко, как билет на такое долгое путешествие не стоил ему ничего. Только в детском возрасте, естественно, когда общество будет пускать слюни и жить под палочку воспитателя, будет жить учреждение, под названием брак, вечного Союза между мужчинами и женщинами, в нарушение закона природы... а почему? Посмотрим... Да, над всем этим стоит природа. Как преподавать хороша в целом, жизнь, сознание освобождается от оплетаемой на протяжении веков паутины. Природа-это истинный свет для души, слово - истинный мессия, а не тот, который должен прийти, а тот, который всегда приходит. Природа создала себя сама при постоянной эволюции, постоянное зачатие и рождение без конца, она всегда была и дочь, и мать. Как вам кажется?

Мой герой чувствовал себя диалектически сильным и было достаточно энтузиазма, чтобы проповедовать и распространять везде эти истины. Но не было другой аудитории, кроме той компании из кафе и этой наивной аудиторией пришлось довольствоваться. Ну и что? А насколько лучше было бы, посеять новое учение в понимании простых людей. Ибо даже сам Иисус Христос не выбрал ли студентов, несчастных рыбаков, простых людей, которые не знали о письме, и женщин с плохой славой? Он был здесь, где дона Ниевес и ее подруги, Фелисиана и девушка из „Сан-Хуан-дель-Диос“, официант и пианист были выбраны Хуаном Пабло для того, чтобы посеять в них первое зерно евангелия совершенно естественным образом. В течение многих вечеров он защищался и оживленно проповедовал. Иногда его смущали, потому что ему делали глупые или лживые замечания. Он выражался очень хорошо; все слушали его с большим вниманием, а девушки смотрели добрыми глазами. Самым горячим был официант, который говорил:
- Говорить умеет этот господин Рубин!

Он проповедовал анархию и даже в браке, но и в итоге приходил к тому, что все-это природа, среди аудитории получалась путаница и дона Ниевес, переводя все в шутку, просила большей ясности.

- Но пожалуйста, дон Хуан Пабло, объясните лучше... потому, что о превращении человека я не понимаю хорошо.

- Во-первых, дочери мои, - говорил как миропомазанник, - вы должны очистить интеллект от накопленных в детстве ошибок, предрассудков и паразитарных фраз, первое, что нужно хотеть понять. Не принимаю аргументы, которые не являются рациональными.

-А когда мы умрем, - спросила одна из самаритянок, - где мы тогда окажемся?

-Девочка моя, когда мы умрем, наши души сольются в единое целое...

-Ну что ж, допустим... И что же ты собираешься там делать - продолжать развлекаться по-прежнему в этом самом "едином целом"?

-А как же Бог? - спросил кто-то.

- Бог!... Честно говоря, не верю в него, но из уважения должен дать всю историческую картину, не люблю говорить плохо о нем... точнее, я его не отрицаю... Мои уважения...

- Теперь же это!? Ах, какие вещи происходят! Так, что месса-это не тоже ничего...

-Ах, Пресвятая Мария! Выходит, что теперь управление... один ритуал, один из многих ритуалов.

- И все же, ее можно слушать или не слушать, не так ли? А для чего служат погребения?

- Еще один ритуал... он существует для тех кто не может или не знает, как отдать природе то, что принадлежит ей, и чтобы ушло в историю то, что и было в истории... Не существует смерти как таковой... дочери мои. Тот, кто имеет уши, да услышит... Это правда: умереть, это значит, соблюсти закон гармонии.

- Смотрите, портить то, что сам создал?!

У одной из присутствующих продавщиц был очень большой бюст. Один раз, на исповеди, священник ей сказал: „- Будьте скромны в одежде его и не светите очень тем чем наградила вас природа... “ , „- Что, сэр?“ „- Это фронт“. Поэтому, услышав что говорили о природе и грехе, посчитала, что речь идет о тех частях, которые ей пришлось тщательно скрывать, сказала неловко:

- Ух, одни разговоры, непристойные, которые выводят!

- Неприличные нет, дочь.

- То, что я говорю и утверждаю, - сказала одна из блудниц посреди улицы, когда он выходил, - это то, что дон Хуан Пабло сумасшедший.

Сумасшедший может быть и нет, но уставший - да, от бесполезных усилий. Даже если бы сделал отверстие молотком в этих каменных головах, не мог бы добиться успеха, забив в них свет истины. Он присел за стол, где горела лампа и ужинал слепой, Хуан Пабло приказал официанту принести ему шоколад. Слепой повернул к нему пустые и мертвые глаза, его лицо, было похоже на запыленную газовую лампу, и сказал с глубокой грустью:

- Но правда ли то, что вы нам рассказываете, дон Хуан Пабло? Неужели вы думаете так или вы хотите развлечься и весело провести время с нами, невежественными? Вы наполнили меня сомнениями. Является ли правдой то, что, когда человек умирает, превращается в цикорий?

Хуан Пабло посмотрел на слепого, и замерзли на губах слова жестокой его философии, которую он снова собирался проповедовать. Рубин был человеком с добрым сердцем и ему показалось бесчеловечным сгущать тучи над этой печальной и несчастной жизнью. В то же время, однако, совесть ему не позволяла, опровергнуть то, что он так поддерживал. Один миг пролетел между милосердием и долгом, а он снова, спросил с настойчивым желанием:
- Но правда ли то, что, как мы умрем, мы превратимся в капусту?
Апостол ответил:

- Я скажу вам... есть разные мнения... Не обращайте внимание. Если бы не эти шутки, как бы мы провели время?

Эти философские разговоры не длились долго, так как то, что произошло в Сагунто (Город в Испании, в котором в 1874 году было объявлено о коронации короля Альфонсо XIII от ген. Мартинес Кампос и восстановлении династии Бурбонов в Испании) поглотило внимание всех в кафе - от самого малого до самого большого. Рубин был в ярости и утверждал, что правительству не было стыдно, предательское правительство, они все не на своем месте... не на месте... Мартинес Кампос, Ховелер и другие, которые были замешаны в этой истории. Когда его друзья не хотели его слушать, и говорить на эту тему, он говорил сам. Категорически отрицал все новости, прибывающие в кафе, объявляя их ложью. Прежде чем приехать принцу, утверждал он, не может не быть восстания и карлисты должны сделать последнее усилие. Упорно отрицало идею, что дон Альфонсо, возможно, пришел в Марсель и, возможно, попал в Нава-де-Толоса в Барселоне. И даже увидев как он входил в Мадрид, отрицал, что он приехал. Но однажды вечером после долгого отсутствия в кафе появился Фейхо и когда они оба сели вместе, он сказал ему:

-Дружище, я тут встретил Хасинто Вильялонгу; мы с ним проговорили битый час. Вы ведь знаете, это мой хороший друг. Как и следовало ожидать, он не принял вашего предложения, поскольку предпочитает гулять на свободе. Он ведь плоть от плоти Ромеро Робледо. Такие вот дела... А впрочем, мы с вами это уже обсуждали..."

-Со мной? Когда?

-Я уже говорил, что вас необходимо приставить к делу. Дальше так продолжаться не может.

-Послушайте, друг Фейхоо, - произнес Рубин, растягивая слова. - Я не могу этого принять... Как же моя мужская гордость? Идеалы всей моей жизни!..

-Все это слова, слова, слова! - с иронией в голосе остановил его Фейхоо.

- Я Не из тех, кто говорит что-то плохое, а затем извлекает из этого пользу.

-Слова, слова, слова.

-Конечно, я ценю ваши усилия... Но все равно я никогда не соглашусь... Он оскорбил меня - да, сеньор, он меня оскорбил.

- Так что, - воскликнул громко Фейхо, открыв объятия, и с тоном, по которому нельзя было определить, действительно ли это недовольство или насмешка, - это значит, что ты уже не патриот.

- Вот, снова!... Патриотизм есть, но...

- Вы будете делать все, что я повелю вам, и будите верить.

Весь вечер Рубин был в плохом настроении, задумчивый и серьезный, чувствуя дискомфорт человека, которому приставили нож к горлу, чтобы он совершил акт, противоречащий своим убеждениям. Когда шел в дом, себе говорил: „Какое должно быть терпение... Нужно, стать альфонсом... в принудительном порядке. Обязательства... Господи боже, какие обязательства!“

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118178

Переводчики: Allaall, passiflora