Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

На следующее утро Хасинта проснулась, полная радости, охваченная необоримым желанием петь и смеяться. Барбарита, которая к десяти часам утра как раз вернулась домой из церкви, даже удивилась:
-Что ты сегодня такая веселая? - спросила она. - Послушай, по дороге из церкви Сан-Хинес я встретила Маноло Морено, он только вчера прибыл из Лондона. Так вот, я пригласила его у нам на обед.

Хасинта подошла к своему комоду. Ее муж еще не спал, и она решила спокойно заняться своими делами. В скором времени к ней пришла гостья, которую Хасинта встретила в своем будуаре. Это была Севериана, которая дважды в неделю приводила Адорасьон в гости к своей покровительнице. Она уже знала, что Наследница не смогла усыновить Питусо и взять его в дом, чтобы растить как своего сына, и, чувствуя, как в ее душе все сильнее разгорается жажда материнства, решила поручить ее заботам свою племянницу, прелестную и ласковую дочку Маурисии ла Дуры. Для Хасинты было сущим наслаждением ласкать эту малышку, держать ее в объятиях, согревать ее своим теплом и дарить ей всю нежность, что до краев переполняла ее душу. Она так привязалась к этой девочке, что рада была бы взять ее насовсем, если бы только муж и его родители позволили бы ей это. Однако, зная, что это никак невозможно, Хасинта утешалась тем, что наряжала ее, как маленькую принцессу, оплачивала ее обучение в пансионе и время от времени виделась с нею. Для нее было настоящим удовольствием любоваться красотой этой девочки, вдыхать нежный аромат ее невинности и расспрашивать ее о школьных успехах.

-Здравствуй, моя радость, дай же мне поцеловать тебя и обнять, - воскликнула сеньорита, с материнской нежностью привлекая к себе малышку.

Адорасьон прижалась к ней всем телом и зарылась личиком в юбку своей благодетельницы.

-Она говорит, что молит Пресвятую Деву лишь об одном, - заявила Севериана, слегка привирая, чтобы польстить сеньорите, - никогда не разлучаться с вами и всегда любоваться вашей красотой.

-Я знаю, что она любит меня, - ответила Хасинта. - Я тоже очень ее люблю, и буду любить еще больше, исли она будет хорошо учиться и хорошо себя вести. Какая же ты элегантная! Как же тебе идет это новое платье!

-Вчера вечером она так и уснула в этом своем новом платье, - сказала Севериана. - А весь вчерашний день она только и делала, что любовалась на себя в зеркало. Она так хотела нас поразить, но мы не поддались... Она хочет быть сеньоритой, а ведет себя, как простолюдинка - не так ли, голубушка моя?

-Мне тоже не слишком нравится подобное тщеславие, - заметила Хасинта. - Мне гораздо интереснее, чему она научилась на уроках... Правда, сейчас у меня нет времени, чтобы задавать вопросы, но в следующий четверг мы проверим, как она усвоила катехизис.

Ах, сеньорита, мы вам так благодарны! У нас от радости просто голова кружится, как, наверное, кружилась у тех несчастных, которым Господь послал манну небесную... или у Ноя в ковчеге вместе с его зверинцем. Как обстоят дела с чтением? Она уже читает лучше, чем мой муж.

Подумать только... Не прошло и месяца, как мы поместили ее в пансион, а она уже заделалась такой важной особой... Настоящая маленькая грандеса... Уже усвоила правила хорошего тона, немного научилась по-французски, и немного - на фортепиано. Я думаю, мы должны нанять ей гувернантку или учительницу, ведь так?

Адорасьон не сводила с нее восхищенного взгляда.

-А эта женщина? - спросила потом Хасинта у Северианы, имея в виду мать Адорасьон.

-Сеньора, умоляю вас, не произносите ее имени! Когда она вышла из Лас-Микаэлас, нам показалось, что она немного исправилась. Она снова стала торговать манильскими шалями и другой одеждой. Она была так спокойна, да только потом опять начались все те же гадкие фокусы. Прошлой ночью ее забрали в участок на уилце Комадре... Какой позор для всех нас!..

Хасинта заломила руки в трагичном жесте.

-Бедняжечка моя! - воскликнула она, еще крепче обнимая свою подопечную.

-Вот как раз об этом, - пояснила Севериана, - я и хотела бы поговорить с вами, сеньорита. Может быть, вы поговорите с доньей Гильерминой, чтобы она подыскала для нее какое-нибудь поддходящее место. Только не Лас-Микаэлас, об этом теперь и речи быть не может, после той скандальной истории... Но, может быть, в больницу или в сумасшедший дом, где она хотя бы не будет никого смущать собственным дурным примером.

-Хорошо, посмотрим, - ответила Хасинта, поднимаясь. Дело в том, что она услышала звон колокольчика, в который всегда звонил ее муж, когда хотел позвать ее.

И тут она вспомнила еще кое о чем, прежде чем Адорасьон решилась напомнить. Дело в том, что у покровительницы всегда было припасено для девочки какое-нибудь лакомство. Но в тот день Хасинта была так взволнована, что совсем забыла ее угостить. Она не сразу поняла, почему девочка застыла посреди гостиной и не желает двигаться с места даже после того, как Хасинта одарила ее прощальным поцелуем. Наконец, Хасинта сообразила, в чем дело.
-Подожди минутку, - сказала она; затем вышла из комнаты и вскоре вернулась, принеся с собой вожделенные сладости, после чего проводила их до дверей, снова и снова напоминая, что девочка должна хорошо себя вести и прилежно учиться.
Едва Севериана и ее маленькая племянница удалились, как пожаловал Морено-Исла, и Хасинта застыла на полдороге, увидев, как он поднимается по лестнице. Поднимался он медленно, подолгу отдыхая, ибо страдал сердцем и одышкой. Он выглядел сильно постаревшим, был очень бледен и казался еще более похожим на иностранца, чем всегда.

-О двери рая! Если тебя обнимут эти ручки - то и в рай не захочешь! - произнес Морено, приветствуя ее с величайшим почтением и любовью. - Простите меня... Я ужасно устал...

Вошедший следом Эступинья тоже радостно приветствовал дона Мануэля, своего старинного друга, и бросился к нему в объятия.
-Как поживаешь, старый гриф? - спросил Морено, похлопывая его по плечу.

-Помаленечку... А вы?

-Тоже ничего себе...

-Все по заграницам? Черт побери, как будто здесь тебе места мало! Ну где еще тебя будут так любить, как на родине?

Доморощенный иностранец приветствовал его с той холодной любезностью, на какую способны лишь утонченные аристократы, получившие европейское образование.
В прихожей они расстались; Эступинья прошел в столовую, а Морено последовал за Хасинтой через большую гостиную в малую.

-А Гильермина даже не сказала мне, что вы в Мадриде, - произнесла Хасинта просто потому, что надо было что-то сказать. - Я узнала об этом только сегодня, от мамы.

-Гильермина? Да у нее и без меня достаточно забот, где уж ей вспомнить о моем приезде! А впрочем, каждый раз, приезжая в Испанию, я нахожу ее все более внимательной к моей персоне. Вот вчера например, стоило мне переступить порог, как она первым делом обшарила все мои карманы. Вы не поверите, она меня прямо-таки обобрала до нитки. Правду говорят: у нас в Испании шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на грабителей. Сейчас у нее грандиозные планы: вытряхнуть карманы всех своих родственников и на их деньги возвести еще один этаж своего приюта.

-Ах, бедняжка! Да она просто святая!

Затем пришел дон Бальдомеро, возгласив еще с порога:
-Ну и где же этот наш космополит?
Появившись в дверях гостиной, он распахнул объятия ему навстречу, и Морено не оставалось ничего другого, как тоже его обнять.

-Эх, крестный! Вы, как всегда, свеженький, как огурчик!

-Ну а ты, блудная душа? Говорят, все чахнешь?

-В последнее время я страшно устаю. И все время колет вот здесь... - пожаловался он, хватаясь за сердце. - Но врачи говорят, что это просто нервы.

-Ну да, конечно, нервы, - заверил Санта-Крус таким тоном, как будто разбирался в болезнях лучше любого врача.

-Разумеется, это нервы, - повторила за ним Хасинта, а вслед за ней подхватила и Барбарита, которая как раз в эту минуту вошла в гостиную:
-Конечно, что же это может быть, если не они?

Нет, вы только посмотрите на этого блудного сына, - воскликнул дон Бальдомеро, во все глаза глядя на своего друга и родственника и не решаясь при этом высказаться, как тот побледнел и подурнел. - Как всегда, настоящий иностранец!

-У него не осталось с нами совсем ничего общего, - подхватила Барбарита, рассматривая его одежду. - Нет, вы только посмотрите, какой у него сюртук... Неужели такое сейчас носят? А эти белые ботинки... Ах, Маноло, как вы в них только ходите, они же страшно неудобные! А эти перчатки? Такие перчатки скорее подошли бы кучеру...

Морено рассмеялся. Этот сеньор был насквозь пропитан воздухом Англии, и каждый, кто его видел, мог легко принять за одного из тех богатых и скучных английских лордов, которые разъезжают по всему свету, угнетая всех своим занудством, которое преподносят как величайшую в мире утонченность. Хотя он сам и утверждал обратное, но, будучи испанцем по рождению, он, откровенно говоря, уже давно перестал быть сыном своей родины. В своем космополитизме он дошел до того, что даже подзабыл некоторые испанские слова. Он получил образование в знаменитом Итонском колледже, в тридцатилетнем возрасте снова уехал в Англию и с тех пор проживал там, лишь изредка наведываясь в Мадрид. Он был блестяще образован и обладал безупречными манерами. При этом он доводился крестником дону Бальдомеро, и до сих пор называл его крестным.

-А вы знаете, - заметил он, - я совершенно не чувствую тоски по родине. Право, чем чаще я здесь бываю, тем меньше она мне нравится. Не смею сказать больше - исключительно из уважения к моему крестному.

Иностранные вкусы этого сеньора и его нелюбовь к отечеству, которые он постоянно обнаруживал, являлись причиной постоянных стычек с доном Бальдомеро, который отстаивал честь своего родного Королевства с самым горячим энтузиазмом. Иногда Морено даже нарочно злил этого горячего испанского патриота, утверждая, что в Испании есть лишь три по-настоящему стоящие вещи, а именно: Гражданская полиция (Guardia Civil), белый виноград и музей Прадо.

-Ну что ж, посмотрим, - ответил дон Бальдомеро, расцветая от счастья. - А что ты мне скажешь о короле, которого мы на руках внесли в город? Наступает великая эпоха. Вот увидишь, скоро закончится война, и в нашу страну придет пора процветания.

-Красивый мальчик. Я однажды сотровождал его на поезде в Дувр вместе с несколькими нашими соотечественниками. Я тогда подарил ему великолепные часы. Это такой чистый, искренний мальчик, ну совсем чистый. Как жаль, что он - король! Я тогда сказал ему: "Вашему величеству предстоит править страной неблагодарности, но я уверен, что Ваше величество сумеет справиться с этой гидрой". Я сказал ему это из чистой вежливости, но мне не верится, что он сможет переделать этот народ. Я знаю, он сделает все, чтобы этого добиться, но я бы предпочел, чтобы он оставил эту затею.

В эту минуту вошел Хуан и тоже заключил в объятия своего родственника. Теперь оставалось только дождаться Вильялонги, и можно было приступать к обеду.

-Ну так что же? - спросил Наследник. - Будем его ждать? Бог знает, когда он явится. Вчера он до трех часов ночи просидел на пирушке у министра внутренних дел, и теперь наверняка еще дрыхнет.

В конце концов все решили, что ждать его не стоит, и сели за стол. Во время этого дружеского завтрака речь снова зашла о том, что если мы считаем, что в Испании все плохо, а в Англии и Франции - наоборот, хорошо, то дело лишь в застарелой привычке восхищаться всем иностранным. Морено-Исла, со своей стороны, держался с поистине космополитичным упрямством, не желая уступать ни единой пяди.

-Вот посудите сами... Скажу вам со всей серьезностью, - начал он после того, как были полностью исчерпаны темы еды и новостей культуры. - Я сделал одно важное наблюдение, и никто не осмелится мне возразить. После того, как вы пересечете границу и окажетесь в Франции, вы не встретите там ни единой блохи.
После этих слов все присутствующие громко рассмеялись.

-И охота вам заниматься этой блошиной охотой!

-А ты считаешь, во Франции нет блох? - усомнился дон Бальдомеро.

-Нет. Вот верьте или не верьте, папаша, но их там нет. И это - следствие их чистоплотности, соблюдения общественной и личной гигиены, тщательной уборки домов. А зайдите, к примеру, в Сан-Себастьян: они же съедят вас заживо...

-Дружище, ради Бога, о чем ты говоришь?..

В это время зазвонил дверной колокольчик.
-Ну, вот он наконец! - облегченно вздохнули все, а Барбарита взглянула на пустой стул, предназначенный для Вильялонги.
И это действительно был Вильялонга; он весело поприветствовал всю семью и пожал руку Морено.

-Мое почтение, сеньора, - сказал он. - Надеюсь, я не заставил себя долго ждать?

-Друг мой, твое появление озарило нас таким божественным светом, какого мы прежде не видели. Как мы рады видеть столь дорогого гостя!

-Они мне просто житья не дают. Вчерашний юбилей длился до трех ночи. Добрых двести человек шастали туда-сюда... И чтобы кто-нибудь да чего-нибудь не потребовал...

-Полагаю, сейчас вовсю идет подготовка к выборам, или я ошибаюсь?

-О! - воскликнул Морено. - Уж если мы вступили на политическую арену...

-Нет, уж лучше не вступай! - бросил Санта-Крус. - Представляю тебя на этой самой арене...

После этого они как-то незаметно перешли к обсуждению сыров, и дон Бальдомеро сказал, что немецкие сыры также весьма хороши. От сыров перешли к теме домов, которые Морено назвал необитаемыми, пояснив при этом:
-Они стали необитаемыми, потому что весь мир теперь живет на улице.

-Вот посмотрите, - сказал Вильялонга, - о наших домах можно сказать все, что угодно, однако у иностранцев есть один очень милый обычай. Я имею в виду отсутствие всякой зелени на балконах и подоконниках, так что ничто не препятствует свету Божьему проникать в ваш дом, и не мешает вам любоваться восходом.

-А что, если в доме живет человек, который любит поспать до полудня?

Так они еще долго говорили о подобных пустяках, а наш доморощенный иностранец рад был обсудить и другие темы.
-Вы можете говорить что угодно, но, едва я пересекаю границу и оказываюсь в этой стране, как на меня находит тоска. Кто-то, возможно, и находит здесь повод для восхищения; однако я не вижу здесь ничего, кроме грубости, убожества, нищеты, этих дикарей в их рубищах, этих измученных женщин... А что меня особенно угнетает, так это деградация нашего народа. Редко можно увидеть сильного мужчину или красивую женщину. Уж не сомневайтесь, все это оттого, что наш народ скверно питается, причем, уже не первое столетие... Моя страна вызывает у меня лишь отвращение, и, стоит мне сесть в Ирунский экспресс, как меня охватывает уныние. Утром, когда я просыпаюсь в экспрессе, пересекающем Сьерру, и слышу запах кофе с молоком (?), мне становится дурно, хотите - верьте, хотите - нет; а стоит мне прибыть в Мадрид, и увидеть наших мужчин в этих плащах, женщин в этих шалях, эти улицы, скверно вымощенные корявыми булыжниками, этих лошадей, похожих на скелеты, обтянутые кожей - я не могу дождаться того часа, когда наконец смогу уехать отсюда.

-Что за вздор ты несешь, друг мой? - прервал его дон Бальдомеро, имевший привычку вступать в жаркие патриотические дебаты, даже если слышал более доброжелательную критику в адрес своей родины.

Когда подали кофе, все заметили, что Морено почувствовал себя плохо; сначала он пытался держаться, но потом вдруг схватился за сердце, проговорив:
-Вот оно... Ничего страшного, не беспокойтесь. Возможно, это просто нервы. Вот что меня в самом деле тревожит - это шум крови у меня в ушах. Поэтому я так и люблю путешествовать: когда стучат колеса поезда, я не слышу, как кровь шумит у меня в ушах.

На какое-то время за столом воцарилась скорбная тишина; однако вскоре она развеялась, уступив место прежней непринужденной беседе.
Вдруг Хасинта заметила, как кто-то постучал в дверь, приподняв драпировку. Она вышла из комнаты и увидела за дверью Гильермину.

-Нет-нет, я не войду. Я зашла на минутку, по делу, - шепнула она Хасинте на ухо. - По тому самому делу, о котором мы говорили. Короче, поговори с Морено, как только сможешь, чтобы он случайно не забыл, как мы нуждаемся в его помощи.

-Морено нам поможет, - ответила ее молодая подруга, увлекая Гильермину в соседнюю комнату, чтобы спокойно поговорить с глазу на глаз.

-Даже не знаю... - призналась Гильермина. - Что-то мне тревожно... Сегодня с утра мы поругались... Да, в самом деле... Я ужасно разозлилась, и мне было с чего разозлиться. Ты не поверишь, но в этот раз его ересь перешла все границы. Конечно, каждый вправе про себя думать, что угодно; но зачем являться ко мне, чтобы поливать грязью святую веру?

-Как скверно!

-И все эти его шуточки настолько кощунственны, настолько... Надеюсь, Бог меня простит, но я не выдержала. Я сказала ему, что мне не нужны его деньги, что я боюсь их у него брать, потому что это все равно, что взять деньги из рук самого Сатаны. Но это ведь только слова, понимаешь?

-Понимаю.

-Кстати, в его разговорах с вами случайно не заходила речь о религии?

-Нет, ни единого слова. Мама бы этого не потерпела. Она утверждает, что в Испании еще больше всякой заразы, чем во Франции.

-Ах, оставь! Представляешь, какую ересь он привез на этот раз? Оказывается, блохи живут только там, где обитают добрые католики! То, что утверждают все эти еретики, лучше пропускать мимо ушей, хотя порой они говорят довольно забавные вещи. Но ты даже не представляешь, что несет этот протестант или кальвинист, уж не знаю, как его теперь называть... У мне от ужаса волосы на голове шевелились, когда я его слушала. Но надо признать, что он хотя бы боится Бога; по крайней мере, он освободил для меня рабочие комнаты. И я все равно направлю его на путь истинный и спасу его бессмертную душу, пусть даже он этого не желает... Вот увидишь, я верну его на путь нашей церкви.

-Я сделаю все, что в моих силах... Увидимся вечером, тогда и обсудим это дело.

-Смотри, не забудь... Ну, прощай, душа моя. Мне пора: вечером расскажешь, что он тебе сказал. Думаю, он все же не оставит нас своей помощью, ведь в глубине души он - славный малый. Ну, взбрыкнет иной раз с этой своей ересью, зато потом ведет себя, как настоящий ангел. Ну, с Богом!

Хасинта вернулась в столовую. Исполнила или не исполнила она просьбу Гильермины, мы узнаем в свое время. Во всяком случае, гораздо больше, чем сбор денег для приюта, эту даму интересовало, сдержит ли ее муж свое обещание, данное ей накануне вечером. Стремясь это выяснить, она дождалась, когда уйдут Морено и Вильялонга, и снова приступила к Наследнику с требованием решить наконец этот вопрос. Наследник в общем и целом был с ней согласен, что эту историю необходимо закончить; разошлись во мнениях они лишь по поводу одной мелочи: она требовала, чтобы муж написал бывшей возлюбленной прощальное письмо, а он настаивал на последнем свидании. В конце концов, после долгих споров, он все же настоял на своем, а что из этого вышло, вы узнаете, прочитав следующие главы.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118182

Переводчики: passiflora