Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Остаток этого рокового дня несчастная сеньора де Рубин провела в расстроенных чувствах, если так можно назвать то состояние, в котором пребывала бедная женщина, которая не могла ни есть, ни пить, и только рыдала на протяжении трех часов, пока глаза ее не опухли от слез. Она зажгла свет, когда было еще светло, и погасила его, когда совсем стемнело, и при этом без конца несла какую-то бессмыслицу, словно в бреду. Служанка пыталась как-то ее успокоить, но слова утешения только раздражали ее еще больше. В девятом часу она поднялась с дивана, на котором провалялась все это время, и ощупью отыскала в темном будуаре свою шаль.
-Ну, они у меня попляшут... - бормотала она в своем лихорадочном бреду, пока нащупывала на полу свои ботинки. Затем привычно обмотала голову платком, накинула на плечи шаль и бегом бросилась на улицу. Она сама не знала, куда и зачем идет, и к каким последствиям могут привести ее внезапные порывы. Доротея лишь развела руками, увидев, как ее хозяйка вылетела за дверь, как стрела.

Было уже девять часов вечера. Быстрым шагом Фортуната миновала улицу Орталеса, затем - площадь Сан-Луис. Она была так расстроена, что, вместо того, чтобы выйти на многолюдную улицу де ла Монтера, по которой невозможно было пройти по причине запрудившей ее толпы народа, предпочла повернуть на де ла Салюд и спуститься по ней, решив, что таким образом сократит путь минут на десять. С улицы дель Кармен она, не теряя ни минуты, побежала на де Пресиадос. Затем пересекла Пуэрта-дель Соль - как раз напротив дома де Кордеро, откуда ее дальнейший путь лежал вверх по улице де Корреос, которая должна была ее привести к площади де Понтехос. Если бы кому-либо пришло в голову начертить пройденный ею путь, у него получилась бы почти замкнутая кривая, изображенная дрожащей рукой эпилептика, терзаемого жестокой лихорадкой.
Поэтому, увидев перед собой подъезд дома Санта-Крусов, она не поверила своим глазам, всерьез опасаясь, не сошла ли она с ума, и не мерещится ли ей этот подъезд, эти беленые стены, эти газовые фонари по обеим сторонам от входа. Она стояла и смотрела на эти фонари, безуспешно пытаясь взять себя в руки и чувствуя, как холод пронизывает ее сердце.

Этот подъезд необоримо притягивал ее к себе; она чувствовала себя птицей, которая попала в сеть и бьется в ней, тщетно пытаясь вырваться на свободу. Она, как и все те люди, что живут страстями и чувствами, шла к цели напролом, ничего не видя вокруг, не желая думать, к каким последствиям приведут их обманчивые желания, и даже когда беспощадная реальность являет перед ними свой лик, они по-прежнему упорствуют в своих заблуждениях, не желая признать очевидного.
С какой целью Фортуната пришла туда? Что ей было там делать? Да еще в такой холод! Ведь не собиралась же она, в самом деле, нагло ворваться, непрошенная, в чужой дом, осыпая площадной бранью всех, кто попадется навстречу, чтобы, наконец, добраться до Хасинты и вцепиться ей в волосы... И не только вцепиться, но еще и выплеснуть ей в лицо все, что о ней думает, что в течение долгих дней копилось в ее душе, причиняя нестерпимую боль. Именно с этой мыслью вышла она из дома, именно это желание стучало у нее в висках, когда она бежала в сторону площади де Понтехос. И когда она шла по улице де ла Салюд, она думала все о том же:
"У меня больше ничего не осталось, совсем ничего... Это из-за нее я так несчастна, это она украла у меня мужа... Да, именно так: он - мой муж, ведь это я родила ему сына, а не она... Ничего, мы еще посмотрим, на чьей стороне правда! Все решает детородное чрево, кто бы что ни говорил".
Эта чудовищная мысль, рожденная больным воображением, не покинула ее и потом, когда, растерянная и ошеломленная, стояла она перед подъездом дома Санта-Крусов.

"Ну почему, почему я никак не вхожу и не устраиваю скандал, который должна устроить..." - думала она.

Она сама не могла понять, отчего ее вдруг охватила столь необъяснимая робость. Она отошла подальше и продолжала неотрывно смотреть на злосчастный дом, шепча что-то про себя:
-Вот сейчас у Хасинты в будуаре зажжется свет: там они соберутся всей семьей.
Но нет, она ничего не могла увидеть: окна были темны, и шторы опущены.
"Хоть бы кто-нибудь вышел из дома!" - думала она. - Но нет, они как будто издеваются надо мной, радуются, что втоптали меня в грязь... Все они там хороши: что родители, что сыночек, что его женушка!"
Она вновь ощутила все то же безумное желание войти в дом, и уже сделала насколько шагов по направлению к нему - и снова пугливо отступила.
"Кажется, кто-то вышел из дома?"
Из дома действительно вышел какой-то старик и тут же принялся точить лясы с Деограсиасом. Девушка узнала Эступинью, своего давнишнего соседа с тех времен, когда она жила в пригороде Кава; помнится, этого человека без конца преследовали какие-то напасти.
Но вот Пласидо закутался в плащ и направился в сторону улицы Старого Викария. Фортуната провожала его глазами, пока он не скрылся из виду, и вновь принялась следить за домом. Ага, кажется, оттуда вышел кто-то еще... Это оказался какой-то кабальеро в белых штиблетах, похожий на иностранца. Он прошел мимо нее, мельком взглянул и даже совсем было остановился, чтобы рассмотреть получше, но потом передумал и пошел своей дорогой. Потом мимо нее прошли еще несколько человек, входивших и выходивших.
В голове Фортунаты крутилась одна-единственная неотвязная мысль: что она во что бы то ни стало должна войти в этот дом, но почему-то не может этого сделать. Но в то же время она не могла и уйти, хотя в душе понимала, что ее приход сюда был чистым безумием, а ее мечты и желания - не что иное, как бред сумасшедшего. Например, ей очень хотелось думать, хоть она про себя и понимала, что это неправда, будто бы тот или иной мужчина, выходящий из дома - любовник Хасинты.
"Все в один голос твердят, что она - святая... - думала Фортуната. - Надо же, как иные особы умеют морочить головы... Такого просто не может быть... Святая? Как же, так я и поверила... Ни одна из этих богатеньких женушек не может быть святой. Только мы, женщины из народа, способны на истинную верность - если, конечно, нас не сбивают с пути разные подонки... Вот я, например... Да-да, не удивляйтесь, я именно такова... - на этих словах она судорожно расхохоталась. - Ну что ты смеешься, дурочка? - спосила она у самой себя. - Ты честнее и вернее, чем само солнце, ведь ты любишь и и всегда любила только его одного. Но эти... эти особы... Ха-ха-ха!.. Чуть не каждый месяц - новый любовник, а туда же - святая! А все почему? Потому что они соблюдают приличия и умеют прятать концы в воду. Ах, сеньора донья Хасинта, берегитесь тех, кому вы доверяете... Вы тоже попадетесь... непременно попадетесь, если уже не попались..."

Вскоре она увидела, как к дому подъехал экипаж. Кто-то приехал или, наоборот, собирается уезжать? Скорее, все-таки кто-то уезжает, потому что из экипажа никто не вышел; зато в дом вошел лакей, а Деограсиас принялся о чем-то оживленно болтать с кучером.
"Сейчас они выйдут, - подумала несчастная, чувствуя, как ее тело охватывает все та же безумная лихорадка, что погнала ее прочь из дома. - И уж теперь-то они от меня не скроются... Я все им выскажу прямо в лицо - и этой фифе, и ее свекровушке... Два сапога - пара! Ну что они так долго копаются? У меня вся голова в огне, словно в нее забили сотню раскаленных гвоздей..."

Наконец, из дома вышли несколько женщин. Сперва Фортуната увидела даму с белыми волосами, следом за ней вышла Хасинта, затем - совсем юная девушка - должно быть, одна из ее сестер. Волшебным видением, словно по мановению волшебной палочки, промелькнули перед ее глазами шелка и бархат, белый песцовый мех и сверкающие драгоценные камни. Все три дамы уселись в экипаж, и лакей захлопнул дверцу. Но странное дело! При виде этих трех дам Фортунату внезапно охватил совершенно необъяснимый ужас. Она застыла на месте, впившись ногтями в ладони; собственные ногти показались ей в эту минуту отсрыми звериными когтями. Это внезапное чувство, охватившее ее, было чем-то большим, чем просто ужас, сковавший ее волю ледяными цепями; в следующую минуту она в панике бросилась прочь от этого дома, не смея даже оглянуться. Она услышала, как экипаж тронулся ей вслед, и помчалась вперед, словно ошпаренная, понимая, что он все равно ее догонит.
-Эй! - окликнул ее кучер, и сеньора де Рубин, вскрикнув, бросилась в обратную сторону...
О Боже, какой кошмар, какой стыд... Она бежала по направлению у Пуэрта-дель-Соль, охваченная стыдом и страхом. Она не могла понять, навеян ли ее страх Богом или дьяволом, и даже не вспомнила, что лучший способ это выяснить - перекреститься.

Она бежала, не чуя под собой ног, пока не очутилась на площади Пуэрта-дель-Соль. Все еще не помня себя от пережитого волнения, она присела на край фонтана, рассеянно глядя на игру пенящихся струй. Полицейский подозрительно взглянул на нее, но она продолжала сидеть, безразлично провожая глазами кружившие по площади трамваи и экипажи, как если бы она была статуей дядюшки Виво. Наконец, холод и сырость заставили ее подняться с насиженного места; она плотнее закуталась в шаль, прикрыв ею даже рот, так что из-под шали виднелись одни лишь глаза. Но эти глаза были так прекрасны, что многие прохожие останавливались, предлагая девушке проводить ее до дома и отпуская при этом тысячи сомнительных комплиментов. Ей вспомнились ее прежние безрадостные дни, и воспоминание о них вызвало у нее приступ острой сердечной боли, разогнав овладевшие ею мечты и химеры. Чувство реальности понемногу вступало в свои права, но эта реальность была столь неприглядной, что лучше бы ей было и дальше пребывать в своих грезах.
Внезапно ее окликнул по имени. какой-то прохожий.

-Эй, Фортуната!.. Почему это вы так закутались?

Она остановилась и посмотрела на говорившего. С минуту она помедлила, припоминая, кто бы это мог быть, уверенная, что уже где-то встречала этого человека.
"Мне определенно знакомо его лицо, - думала она. - Ах, да, это же дон Эваристо!"

-Девочка, по-моему, вы чем-то взволнованы...

-Я иду домой, - ответила она.

-В эту сторону! - в изумлении воскликнул дон Эваристо. - Но ведь эта дорога ведет к Королевскому театру.

-В самом деле... - ответяла она, потерянным взглядом окидывая улицу. - Кажется, я заблудилась... Сама не понимаю, как я сюда забрела...

-Пойдемте, я вас провожу, - доброжелательно предложил дон Эваристо. - Вы только скажите, куда вам нужно: Капельянес, Ромпельянсас, Оливо, Бальеста, Сан-Онофре, Орталеса, Арко...

-Это какая-то дорога. Но только я вам одно скажу...

-Что же? Что вы хотите сказать, девочка моя?

-Что я честная женщина, и всегда ею была.

Фейхоо изумленно уставился на свою подругу. Конечно, у нее самые прекрасные на свете глаза, которые пленили его с первой минуты; но никогда прежде не пылали они столь дьявольским огнем безумия, как в этот вечер.

Она замолчала, снова закрывшись шалью; ее нежданный спутник не возражал. Однако, когда она вновь начала повторять, что она - честная женщина, Фейхоо, который славился своей откровенностью, вынужден был ее остановить:

-Душенька, мне кажется, что вы не совсем здоровы; то есть, я хочу сказать, что вам не мешало бы немножко поправиться. Доверьтесь мне, я ваш искренний друг и могу дать вам добрый совет.

-Но вы мне верите, - спросила Фортуната, прислонившись к стене, - что я всегда была честной женщиной?

-Разумеется, вы честная женщина, - Ответил дон Эваристо. - Как я могу в этом сомневаться, девочка моя? Никто с этим и не спорит. Я уверен, что вы - весьма достойная молодая особа. Но мне кажется, вы устали. Вы не возражаете, если мы возьмем экипаж? Эй, извозчик!

Сеньора де Рубин, все еще пошатываясь, безропотно позволила усадить себя в экипаж. В ее прежней жизни порой случалось, что ее вот так же подбирали на улице.

Поднявшись вслед за ней в экипаж, Фейхоо с отеческой нежностью попытался заговорить с нею; но она молчала, словно не слыша его. Затем посмотрела через темные окна на улицу и внезапно повернулась к нему:
-А ты, кто ты такой?.. - спросила она, вновь охваченная паникой. - Куда ты меня везешь? Для кого ты меня похитил? Ты знаешь, что я честная женщина?

-О, Боже праведный! - пробормотал сердобольный дон Эваристо, искренне обеспокоенный. - Бедняжка не в себе, совершенно точно не в себе...

Наконец они добрались до дома Фортунаты, дон Эваристо проводил ее до дверей и передал с рук на руки служанке, встретившей их в прихожей.
-А теперь - спать, - велел славный полковник прежде, чем откланяться. - Или, может быть, вызвать врача?

Ничего не ответив. она прошла в спальню. Фейхоо последовал за ней, весьма огорченный ее жалким видом. Затем он уединился с ее служанкой, и долго говорил с ней о чем-то.

-Бедняжка, сердце ее разбито... - говорил дон Эваристо. - Этот негодяй ее снова бросил. Хотя чего было ожидать: рано или поздно это все равно бы случилось.

Он попрощался, сказав, что придет навестить ее завтра, а больная позвала служанку, чтобы та помогла ей раздеться.
-Я честная женщина, и всегда ею была, - повторяла она, как заведенная. - Или ты мне не веришь?

-Ну что вы, сеньорита! - ответила горничная, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. - Конечно, я вам верю. Почему же вы думаете, что нет?

Вскоре несчастная сеньора де Рубин смогла заснуть; однако через полчася она снова проснулась - совсем обезумевшая. Доротея, которая все время находилась поблизости, слышала, как та, молитвенно сложив руки, вполголоса напевает божественные псалмы, которые слышала в Лас-Микаэлас.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118184

Переводчики: passiflora