Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

В тот день они обедали вместе; принципы дона Эваристо иногда это допускали. Фортуната сказала ему, что умеет отлично готовить запеченные бобы по-домашнему, которые он непременно должен попробовать. Фейхоо согласился попробовать, он очень любил некоторые испанские блюда. Кладовая Фортунаты была наполнена самыми лучшими припасами; она была весьма экономна и бережлива, почти не тратила денег на одежду и прочие женские безделушки и знала, как оставаться в русле моды, отказываясь при этом от самых причудливых и недолговечных ее капризов. Что же касается еды, то Фейхоо не раз говорил ей, что она не должна ни в чем себе отказывать и советовал покупать к каждому обеду все самое лучшее, но она не нуждалась в подобных советах покровителя; уж она-то, уроженка Мадрида и пригорода Кава-де-Сан-Мигель, лучше знала, какая еда лучше всего подходит для каждого сезона. Она вовсе не была прожорлива, но при этом знала толк в еде умела выбрать самую лучшую провизию на рынках Мадрида.

И, по правде сказать, от этой тихой, безмятежной и в высшей степени практичной жизни она так расцвела и стала такой красавицей, что глаз было не отвести. Сеньора де Рубин всегда отличалась отменным здоровьем, но никогда еще не была она такой румяной и свежей, как в эти месяцы. Глядя на нее, Фейхоо поневоле впадал в уныние.
"С каждым днем она все красивее, - думал он. - А я с каждым днем все больше старею". А она, каждый раз глядя в зеркало, от всей души восхищалась собственным отражением, и лишь порой тень печали пробегала по ее лицу, когда она вспоминала о минувших временах.
"Если бы он видел меня сейчас..." - думала она - и тут же гнала прочь эти мысли, зная, что они не принесут ей ничего, кроме новых страданий и боли.

Она жила теперь на улице Табернильяс (там, где помещаются Мавританские Ворота (Пуэрта-де-Морос)), которую жители центра Мадрида считают невообразимой глушью. Этот весьма отдаленный пригород и в самом деле выглядит скорее деревней, чем городским районом. С одной стороны к ней примыкают кварталы Сан-Андрес, а с другой - горы дель Росарио и ла V.O.T. (понятия не имею, что бы это могло быть). Этот район населяют в основном мирные горожане скромного достатка - мелкие торговцы, лоточники, носильщики. Служащие здесь не селятся: слишком долго добираться до центра, к месту работы.
Этот солнечный и веселый пригород упирается в Портильо де Гилимон - горную террасу, откуда открывается чудесный вид на Яблоневую долину (Manzaneros), а также на Сьерру, гору Сан-Исидро и Каса-дель-Кампо. До самых склонов дель Росарио этот район не представляет собой ничего особенного: разве что здесь не встретишь обычных в таких местах казарм, разгульных женщин и пьяных солдат. Но стуит дойти до конца улицы дель Агила, выходящей на террасу Гилимон, залитую солнцем в любое время дня, и вашим взорам откроется такая красота, с какой могли бы поспорить разве что Порто в Кордове или Альбасин в Гранаде.
По Солнечной улице (де ла Солана), на которой обитает вся эта беднота, Фортуната ходила к мессе в церковь Святого Духа, удивляясь при этом, что ни разу не встретила ни в церкви, ни по дороге ни одного знакомого лица. Оно и понятно, ведь для того, чтобы жители центра или северных районов де ла Вилья стали посещать подобные окраины, весь Мадрид должен перевернуться с ног на голову.
Весь этот месяц Фортуната не ходила дальше Пуэрта-де-Морос. Когда же наконец решилась дойти до конца улицы - замерла в нерешительности возле Запертых Ворот. Услышав грозно ревущее дыхание огромного многолюдного города, она в страхе вернулась на тихую и спокойную улицу Табернильяс.

Дон Эваристо жил, как уже упоминалось, на втором этаже роскошного особняка на улице Дона Педро. Это был один из тех столь же великолепных, сколь и безвкусных дворцов, что строили для себя нувориши. Прежде в нем размещалось посольство, и с тех времен в доме остались ковровые дорожки и огромные мраморные вазоны с цветами, украшавшие лестницу. Фейхоо так привык к открытым проемам, огромным окнам и высоким потолкам своего дома, что уже и помыслить не мог о том, чтобы жить в одном из тех тесных домишек современного Мадрида, которые скорее похожи на картонные коробки. Его дом отчасти напоминал монастырь; справа от него жил некий археолог, владевший великолепной коллекцией древностей. В доме было так тихо, что можно было расслышать шуршание крыльев летящей мухи. Правда, в силу того, что хозяин дома был одиноким холостяком, иногда он устраивал у себя вечерние приемы, но это случалось так редко, что все остальное время дом казался необитаемым.

Однако со своим божеством Фейхоо встречался на тихой улочке де лас Агуас. Кстати, чтобы потом не повторяться, должен вам сказать, что этот славный сеньор испытывовал к своей подопечной любовь не только плотскую, но гораздо в большей степени отеческую, и эта отеческая нежность с каждым днем только росла.
"Эх, дружище! - думал он. - Был бы ты помоложе лет хотя бы на двадцать... Нет, в самом деле, как жаль... Ну что бы мне было встретить ее раньше!.. Подумать только, какой-то повеса безжалостно измял и бросил этот чудесный цветок, а как бы он мог расцвести, если бы вовремя оказался в моих руках! Одно слово: настоящая испанка, кровь от нее так и закипает..."

Не прошло и месяца, а Фейхоо уже не мог и представить, как он жил без нее, и старался как можно больше времени проводить с ней рядом. Теперь они почти каждый день завтракали или обедали вместе, а поскольку оба они были большими любителями традиционной испанской кухни - правда, несколько облагороженной и подстроенной под европейский вкус - то упоительные ароматы приготовленного ею жаркого или рагу доносились до самого Сан-Франсиско-эль-Гранде. За обеденным столом, если они не играли в карты, этот добрый сеньор рассказывал ей о своих любовных похождениях и военных подвигах. В свое время он побывал на Кубе, где участвовал в экспедиции Нарсисо Лопеса, упорно преследуя знаменитого бунтовщика. Фортуната внимательно слушала его, опираясь на стол локтями и устроив лицо в ладонях, глядя на рассказчика блестящими от возбуждения глазами; а он, окрыленный таким вниманием своей доверчивой возлюбленной, становился еще более красноречивым, память его делалась все более свежей, а истории - все более увлекательными.
-Ты даже представить себе не можешь, что такое лунные ночи на Кубе! - говорил он. - Это море, отливающее серебром, эти мангровые заросли, а за ними - морская гладь, словно зеркало... В эту ночь, о которой я тебе рассказываю, мы скрывались возле реки, поскольку мы знали, что именно там должны были пройти повстанцы. Мы услышали плеск и сперва решили, что это, должно быть, кайман завозился в тростниках. но потом - пиф-паф! - раздались выстрелы. Это они!.. Наши ребята схватились за оружие. Трах-тах-тах-тах!.. На меня прыгнул какой-то негр, и я вонзил мачете ему в брюхо и перекинул его через себя... Никогда еще со мной такого не бывало, девочка моя...

Участвовал он также в римском походе в сорок восьмом году. О, Рим!.. Величайший из городов... С каким достоинством выступал Пий Девятый, благословляя войска! Затем беседа с необычайной легкостью переходила с папского благословения на любовные похождения рассказчика. Этим историям не было конца и, если, верить словам этого сеньора, их у него случалось по семь за год на всех пяти континентах, а ведь Фейхоо побывал еще и на Филиппинах, где имел связи с китаянками, яванками и даже папуасками. У молодой дикарки голова пошла кругом, когда она узнала, что на островах Полинезии умеют кокетничать столь же виртузно, как и в самых утонченных салонах Европы.
-Вот здорово! - воскликнула Фортуната, смеясь от всей души над этими историями. - Или это отсюда так кажется... Нет, ну какой же вы дамский угодник... Видали такого? И он еще говорит..."

О европейских женщинах нечего было и говорить. Отставной полковник с удовольствием рассказывал о своих похождениях с самыми разными особами, замужними и незамужними; эти рассказы, впрочем, казались его подруге столь неправдоподобными, что она им не верила, несмотря даже на то, что их слышала их из уст столь честного и достойного человека.
-Нет, вы такое видали? - не унималась она. - Просто поверить не могу... А если все это записать, все подумают, что кто-то насочинял глупых сказок... Чего только не вытворят эти женщины! Не зря говорят, что мы - порождения самого Дьявола...

А впрочем, следует заметить, что не все, о чем рассказывал Фейхоо, было правдой. Дело в том, что ему, как и многим из нас, было присуще желание несколько приукрасить свои подвиги, как художник, пишущий портрет, порой приукрашивает оригинал.
Что же касается Фортунаты, то она, когда приходила ее очередь рассказывать, ее покровитель все больше склонялся к мысли, что история ее жизни вполне могла бы лечь в основу увлекательного романа. Он даже предложил ей записать некоторые страницы ее похождений. Она была совершенно лишена какого бы то ни было ханжества, и рассказывала обо всем со свойственной ей откровенностью, порой доходившей до цинизма. Она просто честно и без прикрас рассказывала о том, что было, совершенно не задумываясь, хорошо это или плохо.
Иногда дона Эваристо искренне забавляли ее рассказы, иногда он впадал в ярость; но под конец всегда сокрушенно вздыхал.
"Ах, если бы я встретил ее раньше! Попади она тогда в мои руки, скольких унижений она смогла бы избежать... Как жаль, дружище, очень жаль!.. И, подумать только, пройдя через столько рук, она смогла сохранить такие черты, как искренность и верность... верность одному человеку, который, увы, ее недостоин..."

Оба они, по понятным причинам, старались избегать разговоров на некоторые темы; но все-таки однажды вечером, сами не зная, почему, они вдруг заговорили о Хуанито Санта-Крусе.
-Ну что ж, - сказала Фортуната, - подождем, пока он снова устанет от своей глупой жены. А еще лучше, если бы она решила отплатить ему той же монетой...

-Что-то мне в это не верится, - усмехнулся дон Эваристо.

-Ну почему же, - ответила молодая женщина с притворной убежденностью в голосе. - Уж поверьте мне, нет такой замужней особы, которая бы втайне не грешила... Уж вам-то хорошо известно, что такое эти богатые сеньоры.

-Девочка моя, - возразил полковник, - мне не нравится, что ты говоришь в таком тоне о столь достойной женщине. Я понимаю, что тебе очень хочется так о ней думать; но мне точно известно, что эта женщина совершенно неповинна в тех шалостях, какие ты проделывала с ее мужем.

Фейхоо был немного знаком с семьей Санта-Крус. Правда, он ни разу в жизни даже не разговаривал ни с Хасинтой, ни с Хуаном; однако ему доводилось беседовать с доном Бальдомеро и несколько раз - с Барбаритой. Встречался он и с толстяком Арнаисом, и с другими членами этой семьи - с маркизом де Каса-Муньосом, с Вильялонгой; кстати говоря, имя Пласидо Эступиньи тоже было ему знакомо.

-Ты должна научиться, - продолжал он с некоторой суровостью в голосе, - не делать поспешных выводов и воздерживаться от любых действий, которые могут ранить невинного человека или навредить репутации почтенной семьи. Переверни же наконец эту страницу и забудь о нем. Представь, что этот человек просто умер, или что они хотя бы уехали за границу.

-Я скажу тебе одну вещь, - очень серьезно сказала Фортуната, удивляясь собственной откровенности. - Думаю, ты будешь потрясен. Дело в том, что, когда я впервые увидела Хасинту, она мне понравилась... Но, несмотря на это, я все равно продолжала ее ненавидеть. Эта ненависть так сжигала мне сердце, что я не могла уснуть... И тогда я поняла, что дошла до того, что готова убить ее... вот до чего я дошла... Посмотри на меня.

-Ба, ну что за глупости! - добродушно отмахнулся полковник. - Это уже не смешно, девочка моя... Убить соперницу - это, право, из какой-то дурной оперетты...

-Подожди, я еще не закончила... Позволь мне рассказать тебе остальное. Я ненавижу ее - и при этом она мне нравится; то есть, я хочу сказать, что хотела бы быть похожей на нее, быть такой, как она, хотела бы изменить свою природу, чтобы стать такой же.

-Вот этого я никак не могу понять, - произнес Фейхоо, погружаясь в глубокую задумчивость. - Прямо игры сердца какие-то.

Затем поднялся, опираясь руками на подлокотники, и заметил, каким тяжелым стало его тело - намного тяжелее, чем раньше.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118189

Переводчики: passiflora