Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

Мы не станем здесь подробно описывать все его недомогания - неизбежных спутников преклонного возраста. Однажды утром, сразу после пробуждения, он почувствовал, что его голова кружится. До этого он никогда не испытывал ничего подобного. На улице заметил, что ему нужно приложить огромные усилия, чтобы идти совершенно прямо. Проходя мимо состарившихся ворот на Латинском монастыре, он смотрелся в них, как в зеркало. Он увидел очень ясно, какой "след" оставляет время, не давая никому снисхождения. „Все стареет - думал он рассматривая камни, - даже камни изнашиваются, как не изнашиваться человеческому телу.“

Признаки старости, проявлялись с крайней быстротой. Спустя два дня после этого Фейхо понял, что плохо слышит. Звук был тихий, как будто весь мир со своей суетой и людскими возгласами были где-то далеко. Фортунате пришлось кричать, чтобы он её услышал. Это положение было не только мучительно, но и смешно. Правда, он по-прежнему ходил к ней по своему обычаю; но усталость становилась больше, чем раньше, и когда поднимался по лестнице - ему не хватало дыхания. В зеркале по утрам он безжалостно видел, как его цветущие когда-то щеки теперь были пожелтевшими: лоб его сморщился, а глаза были слезящиеся и красные. Когда обувал сапоги, правая нога его болела, как будто туда втыкали горячую иглу под коленную чашечку, и всегда, когда наклонялся, мышца в спине, название которой он не знал, вызывала такую ужасную боль, что просто становилась невыносимой, если не проходила быстро... „Меня постигло большое разочарование, мой друг, - говорил он, - что мое падение началось, это паршиво! Оно уже очень заметно. Безумие мое подбирается ко мне, как и многие другие возрастные вещи. Но, честно говоря, эту немощь я не ожидал еще...“

Все это привело его в глубокую печаль, которую он поначалу пытался скрывать от своей возлюбленной; но однажды вечером, сидя вместе с ней на балконе, он не смог больше таить своего горя и решил ей открыться:
-Радость моя, ты наверное, уже и сама заметила, что я... ну, как бы это сказать... Что с моим здоровьем не все благополучно? Кстати говоря, сколько, ты думаешь, мне лет?

-Шестьдесят, - серьезно ответила она, чуть помедлив.

-На днях мне исполнилось шестьдесят девять, - ответил он. - Чуть-чуть не дотянул до семидесяти... Ты знаешь, эти две недели мне казалось, будто двадцать лет внезапно слетело у меня с плеч. Я стремился выглядеть на пятьдесят, чувствовать себя на пятьдесят... пока мой организм мне не сказал: "Все, больше не могу... Да ты и сам знаешь, что это не так..."

По правде сказать, Фортуната уже и сама замечала, что он стал не таким бодрым, как прежде; но, разумеется, у нее хватало ума не говорить об этом вслух.

-Годы, никуда не денешься... С каждым днем проклятые годы все сильнее давят мне на плечи, - сказал дон Эваристо, сердито хлопнув ладонью по подлокотнику своего кресла. - Вот, скажем, зрение... Мое зрение всегда было острее, чем у рыси. Можешь себе представить, в Гаване, из замка Атарес, я отлично видел все сигналы с маяка дель Морро, прекрасно разшличая цвета флажков. И вот вчера я вдруг заметил, что с трудом различаю далекие горы, они для меня, как в тумане. И когда я смотрю на солнце, у меня начинают слезиться глаза... С завтрашнего дня я буду носить зеленые очки: может быть, это поможет... И слух у меня стал уже не тот: на днях левое ухо почти не слышало, теперь вот правое... Одним словом: был Фейхоо, да весь вышел... Я пытался бороться, но бесполезно спорить с природой. Она все равно возьмет свое, а те, кто не желает этого понимать, жестоко расплачиваются. Да, я вел себя непрактично: слишком увлекся другими вещами и позабыл о своем возрасте. Я предпочел забыть, что написано в моем паспорте; я пытался в свои шестьдесят девять оставаться молодым петушком; но теперь я вынужден вспомнить о своем возрасте, иначе последствия могут быть самые печальные. И теперь я должен подумать прежде всего о тебе, хоть я и немногое могу для тебя сделать...

-Нет! - что за глупости! - воскликнула Фортуната, но на сей раз в ее голосе прозвучало больше притворного возмущения, чем искренности.

-Только не надо мне льстить, - ответил полковник. - Сколько я могу еще протянуть? Ну, год, быть может, два; а ведь может статься, что в один прекрасный день у меня отнимутся ноги, и тогда тебе придется утирать мне нос и кормить меня с ложечки. В любом случае, мне уже немного осталось, девочка моя, и я должен позаботиться о тебе, пока еще есть время; я не могу допустить, чтобы ты, в твои годы и при твоей красоте, оказалась прикована к больному старику.

На другой день, поднимаясь по лестнице, он внезапно обнаружил, что его руки, которыми он цеплялся за перила, стали намного сильнее, чем ноги, которые все чаще и чаще ему отказывали.
"Я должен срочно заняться этим вопросом, - решил он. - Нельзя медлить. Это может случиться с минуты на минуту, и несчастная девочка останется одна, без защиты, и станет легкой добычей разных проходимцев; при ее характере это неминуемо случится... Ах, бедная моя крошка!..
Я должен хорошо подумать о будущем ее. Идея, которая пришла мне в голову, чтобы ее обеспечить, т.е. я хочу сказать, чтобы ее защитить от любых опасностей, может быть, ей не нравится, наверное, ей не понравится. Но она поймет, что другого пути нет... Горе мне! Остается мне совсем немного. Бог мне в помощь!“

Войдя в квартиру, он с трудом прошел через прихожую, рассуждая при этом вслух:
-Подумать только, оказывается, на свете существуют аптеки! Никогда прежде я знать не знал никаких таблеток, пилюль, микстур... а теперь у меня в постели - грелка, вот до чего я дожил... Право, если я буду делать все то, что говорит мой доктор, я и трех дней не протяну... И кто бы мог подумать, что однажды мне станет противно смотреть на еду - это мне, который всегда готов был проглотить любое блюдо вместе с тарелкой! Выходит, мой желудок запросился на покой раньше, чем все остальное тело, и я теперь должен с этим считаться. Ну, что поделаешь, всему когда-нибудь приходит конец.

Дон Эваристо повысил голос, чтобы быть услышанным, потому что на улице стоял шарманщик, игравший польки и вальсы. Обитатели третьего этажа, родственники или племянники экономки из Сан-Андреса, которая жила там, начали танцевать, а чуть позже за ними последовали жители второго этажа противоположного дома.
Буянили дети на улице и кричали так ужасно, что дон Эваристо и его подруга замолчали, смотрели друг на друга и смеялись.

-Совсем я оглох, - вздохнул этот милый старик. - Ничего не слышу дальше, чем на два шага. Сдается мне, пришло время нам с тобой серьезно поговорить.

На этих словах он печально опустил глаза; Фортуната стояла, скрестив на груди руки, и смотрела на него, не отрываясь. Впервые она заметила на его лице принзаки неотвратимой и разрушительной старости, которые были совсем незаметны на улице, среди ярких красок и пряных танцевальных ритмов.
На город уже спустился вечер, а скоро придет и ночь с ее непроглядным мраком. Фейхоо всегда боялся темноты, и его молодая подруга зажгла свечу и, поставив ее на стол, закрыла ставни.

-Ну, где ты сегодня была? - спросил у нее дон Эваристо, как спрашивал каждый вечер - не потому, что требовал отчета, а просто чтобы начать приятный разговор.

-Сегодня в полдень я была в гостях у священника, - ответила она с улыбкой, обнимая его за плечи. - У нео две племянницы - или кем они там ему приходятся? Обе очень хорошеноькие, и так похожи одна на другую, хоть и не сестры. Вчера они приходили ко мне, чтобы обсудить, как лучше пришить к подолу двойные плиссированные оборки. Дело в том, что они выросли, и платья стали им коротки, так что теперь их надо чем-то надставить. А видел бы ты эти их новые костюмы, которые они себе сшили! Я едва смогла удержаться от смеха... Не сомневаюсь, что на эти костюмы они ободрали весь бархат с алтарных покровов. За милю видно, из чего они сшиты, эти костюмы, и даже на украшения для их шляпок пошли куски облачений.

Надо сказать, что Фортуната успела сблизиться кое с кем из соседей и довольно часто навещала других жильцов, которые в большинстве своем были честными и достойными, но совсем простыми людьми.
Как и другие соседки, Фортуната, собираясь в гости, всегда надевала шаль и повязывала голову платком. За время этой спокойной и безмятежной жизни она вернулась к своим прежним привычкам и грубоватым манерам, от которых совсем было избавилась, пока жила среди людей совершенно иного склада. Все чаще она вставала в свою любимую прежде позу - уперевшись кулаками в талию, и все чаще, забывалась в разговоре, и тогда в ее речи пробивались прежние нотки, она вновь начинала растягивать или глотать слова, цедить гласные и допускать цветистые словечки ее родного городского дна, подобно человеку, который после долгих странствий наконец-то вернулся на родину.
Единственным семейством, которое можно было назвать благородным, была семья священника, и обе его племянницы оделали все возможное, чтобы исправить речь своей очаровательной соседки.

-Ты знаешь, друг мой, что они мне сказали сегодня? - спросила она сквозь смех. - Это было так забавно!.. Ты тоже будешь смеяться. Так вот, старшая племянница, очень серьезная барышня, вдруг поднимает свои бровки, смотрит на меня жалостливым взглядом и спрашивает так ласково - а голосок у нее такой нежный-нежный, как будто соткан из паутинок:
"А почему этот сеньор не женится на вас?"
Я чуть не выронила шитье от изумления. Но потом я все же взяла себя в руки и ответила, что, может быть, когда-нибудь и женится, а она все продолжала донимать меня своими проповедями. Чтобы она оставила меня в покое, я ей сказала, что мы собираемся пожениться, уже собираем документы, и скоро объявим о нашей свадьбе.

-Ну что ж, хорошо ответила, - одобрил дон Эваристо. - И почему люди так любят соваться в чужие дела, которые совершенно их не касаются?

-Позволь теперь мне спросить у тебя, - произнесла Фортуната столь же ласковым, но уже более серьезным тоном. - Если бы я была свободна, ты бы на мне женился?

-Ну, тебе известно мое мнение на этот счет, - ответил он, приходя в доброе расположение духа. - Ты в самом деле веришь, что оно могло бы перемениться только из-за того, что я заболел? Ты и вправду веришь, что мужчина может измениться только оттого, что кого-то из них замучила язва, а другой и вовсе превратился в развалину? С некоторыми это случается, радость моя, и, оказавшись на краю пропасти, они начинают смотреть на мир иначе, чем в расцвете здоровья и молодости. Но уверяю тебя: в том, что касается брака, мои взгляды не изменились. Я по-прежнему считаю, что брак - это величайшая глупость на свете, и я не знаю, что должно случиться, чтобы я стал думать иначе. Любовь? У меня этих любовей уже столько было, что еще одна ничего не изменит. Я знаю, что любовь должна быть свободна, и поверь мне, девяносто процентов всех тех, кто сочетался браком по страстной любви, уже через год-другой мечтают сбросить эти оковы и избавиться друг от друга. А то, что принято называть неверностью - на самом деле лишь свойство нашей природы, которую общество старается подавить со свойственным ему деспотизмом, и я думаю, что со временем ты сама убедишься, что я был прав.

Было ясно, что он снова оседлал своего любимого конька. Однако Фортуната не понимала этих теорий своего друга - во всяком случае, не понимала тех выражений, в каких он это излагал.
В скором времени она накрыла ужин. Сам Фейхоо теперь не ел ничего, кроме вареного яйца и затем - чашки шоколада, поскольку другая пища для его желудка была слишком тяжела. Но и от этой скромной еды он получал удовольствие, наблюдая, как ест Фортуната, чей аппетит был истинным благословением Божьим.

-Девочка моя, у тебя превосходный аппетит, - говорил он. - Я даже завидую, глядя, как ты ешь, и от всей души восхищаюсь твоим жизнелюбием. Да-да, мне оно очень нравится... И не надо стесняться своего аппетита, это вполне естественно. Кушай на здоровье, бери от жизни все, что можешь, ведь однажды настанет день, когда... А впрочем, надеюсь, что для тебя она никогда не настанет. Да, такова наша жизнь: ты поднимаешься в гору, а я уже спускаюсь с горы. И поверь мне: самое лучшее в твоей жизни еще впереди... И глупо было бы с твоей стороны морить себя голодом, если можешь хорошо питаться, глупо отказываться от мяса, если можешь себе позволить... И поверь мне, что те, кто не отказывают себе в радостях бытия, всегда счастливы и в любви.

За время этой речи Фортуната успела съесть несметное количество изюма и миндаля, таская с тарелки по одной штучке. Между тем, добрый старый балагур продолжал свои рассуждения, столь же нескончаемые, сколь и запутанные. Временами казалось, что эти речи его самого уже несколько утомили, и тогда он все сильнее сжимал подлокотники кресла.

- Если бы я не развивал этот тезис всегда, сейчас бы не было у меня этого твердого мнения. Любовь, это стремление в своем роде, тех кто хочет, увековечить этой очень консервативной необходимостью, все, что было и есть. Притяжение противоположных полов и создание альянсов осуществляется по роковой случайности, более возвышенной и более странной, чем все ухищрения общества. Посмотрите - мужчина и женщина. Что это? Требование инстинкта, который ищет для себя новое существо, и это новое существо настойчиво просит своих родителей, чтобы дали ему жизнь. Все остальное-это музыка, и глупость тех, которые говорят, что хотели бы создать общество в пробирке из бессмертных законов природы. Это ясно, как белый день!
Поэтому я и смеюсь над некоторыми законами, и всем уголовным кодексом социальной любви, который имеет кучу вымышленных, из рук вон плохих, извращенных и глупых ученых, которые никогда не получали от женщины даже толики благосклонности.

Фортуната смотрела на него с изумлением, смешанным со страхом; она сидела, опершись локтем о стол, в самой изящной позе, лишь продолжая рассеянно подносить ко рту то изюминку, то миндалинку.
Фейхоо ласково взял ее за подбородок.
-Согласись, девочка, - сказал он, - разве это не так? Разве я не прав? О, мне даже подумать страшно, что будет с тобой, когда я умру... Конечно, сколько-то я надеюсь еще протянуть, однако, мало ли, что может случиться, девочка моя... С каждым днем я все больше тревожусь за тебя... Ты так расцвела, стала такой красавицей, а я... мне скоро конец, да, всему конец... Я - как те часы, у которых испортился механизм; какое-то время, они, возможно, еще будут идти, но правильного времени уже никогда не покажут.

-Нет, - прошептала она, прижимая его голову к своей груди, - нет... И все же...

-Не тешь себя иллюзиями, - печально ответил полковник. - Мне скоро конец. Мой желудок просится на покой. Да и не только желудок, еще кое-что в моем организме просится на покой - на вечный покой; моя партия сыграна, моя жизнь - в прошлом. Теперь мне осталось только одно: приглядеть за тобой, уберечь тебя от новых глупостей...

Фортуната рассмеялась, стараясь рассеять его тревогу, одолевшую старика из-за этих невеселых мыслей. В эту ночь они в последний раз любили друг друга, чтобы наутро расстаться отцом и дочерью - самой нежной дочерью и самым любящим из отцов.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118190

Переводчики: passiflora, Allaall