Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 7.

Снова оставшись в одиночестве, Фортуната безуспешно пыталась привести в порядок свои мысли; но они продолжали точить ее мозг, словно неистребимые черви. Вернуться к мужу! Стать снова сеньорой де Рубин! Заикнись ей кто о таком еще месяц назад - она бы только рассмеялась. Но, хотя даже сейчас эта мысль была для нее по-прежнему неприемлемой, однако, после всего сказанного ее ее добрым старым другом она уже не казалась ей столь абсурдной. Видимо, такое и в самом деле не столь уж и невозможно, а быть может, и впрямь необходимо? Рассудок нашептывал ей, что да, ей и вправду лучше всего было бы вернуться к мужу; однако физическое отторжение по отношению к Рубину никуда не делось, и ей по-прежнему становилось не по себе от одной мысли о близости с ним. В то же время, она не сомневалась, что дон Эваристо скоро умрет, и она больше никогда его не увидит. Что тогда станется с ней, лишенной защиты и наставничества этого чудесного человека? Он ведь знал не понаслышке, что такое беды и заботы нашего мира! Он великолепно понимал человеческую природу, которую с таким трудом постигают другие люди, он знал нашу жизнь наизусть, словно катехизис. Удивительный человек!

Словно в калейдоскопе, сменяли друг друга перед ее глазами образы и картины, всплывая из глубин памяти и вновь растворяясь в небытие, расплываясь бесформенными пятнами и снова обретая четкость. В конце концов, перед внутренним взором Фортунаты вновь встали события той последней ночи, которую она провела в доме мужа. Как в тумане, проплывали перед ее глазами образы Макси, доньи Лупе, Николаса Рубина и даже Папитос. Поначалу они казались бестелесными призраками, но затем понемногу обретали плоть, жизнь и голоса. К рассвету, измученная беспокойным мятежным сном, она уже явственно слышала обращенные к ней речи каждого из них, и различала самые незначительные их жесты и повадки, которые, собственно, и составляют неповторимость личности человека.

Утром девушка встала очень поздно; едва она проснулась, как ей принесли записку от ее друга, в которой говорилось, что он чувствует себя намного лучше и даже готов встать с постели и пойти прогуляться, если позволит погода. Она с нетерпением ждала встречи с ним, и при этом не переставала размышлять все о том же. Теперь она испытывала к Фейхоо еще более горячую благодарность, чем прежде, и от всей души желала, чтобы эта жизнь продолжалась как можно дольше, ибо, хоть она и была несколько монотонной, но в то же время - спокойной и безмятежной, так что лучшего нечего было и желать.
"Быть может, если бы эта жизнь тянулась слишком долго, я бы в конце концов взвыла от скуки, - думала она. - Пожалуй, так бы оно и случилось".
Ее горячее сердце и ненасытное жизнелюбие время от времени давали себя знать,.заставляя ее чувствовать себя заточенной в темницу на хлеб и на воду, но с каждым днем подобные чувства посещали ее все реже. Да, возможно, она была бы рада, чтобы эта скромная и спокойная жизнь длилась подольше, но ее неуемное воображение жаждало новых впечатлений, и рано или поздно, устав от слишком долгого бездействия, одержало бы верх.

Дон Эваристо приехал в экипаже около четырех часов пополудни и попросил приготовить ему чашечку шоколада. Сперва этот добрый сеньор с увлечением поглощал шоколад и поданные к нему закуски, а затем как бы невзначай обмолвился, что все идет хорошо и, возможно, он уже завтра сможет поговорить с Хуаном-Пабло, поставив, так сказать, вопрос ребром.
-Я скажу тебе больше, - признался он. - Я не вижу причин для неприязни к твоему мужу. Да, она кажется не слишком симпатичным, но при этом он неплохой человек. Быть может, он и не Адонис, но все же и не обезьяна. Многие женщины выходят замуж за мужчин значительно хуже его, и как-то живут с ними; пусть не слишком счастливо, но ведь живут... Если бы ты не была такой дурочкой, ты бы знала, какая это удача: иметь достойного мужа и положение в обществе. Так что, если ты выбросишь из головы свои глупости, то будешь вполне счастлива. И я тебе скажу, что тебе необходим именно такой муж, потому что любой другой очень скоро стал бы тебя тиранить, а из этого ты запросто сможешь вить веревки. Мне говорили, что после вашего расставания он сделался нелюдимом, целыми днями корпит над учебниками, и никакими уловками его от них не оторвешь... Разумеется, он очень обижен, однако я не сомневаюсь, что, если бы ты захотела к нему вернуться, он был бы на седьмом небе от счастья.

Фортуната невесело усмехнулась, давая понять, что не слишком верит его словам.

-Тебе это кажется невозможным? - осведомился дон Эваристо. - Почему же? Ах, девочка моя, ты совсем не знаешь человеческую природу. Да Максимилиано примет тебя с распростертыми объятиями, можешь мне поверить! Неужели ты до сих пор не замечала, как он похож на тебя, что он такой же страстный и влюбчивый? Он обожает тебя, боготворит, он любит тебя до безумия, и он простит тебе все, что угодно... Да-да, простит, не сомневайся! В безумии любви прощали и не такие прегрешения. Так что оставь свои глупости, величайшая на свете дура, и возьми в руки свою судьбу. Тогда перед тобой откроются необозримые горизонты - если ты, конечно, сумеешь распорядиться этими дарами.

Эти самые необозримые горизонты давно уже не давали ей покоя; с неудержимой силой девушку влекло в неизвестность. Куда? К кому? Она и сама этого не знала. Но в любом случае, эти полуосознанные мечты никак не вязались с той монотонной семейной жизнью, к которой призывал ее дон Эваристо. Но теперь, благодаря ему, эти мечты хотя бы облеклись в словесную форму.

В последующие дни Фейхоо почувствовал себя несколько лучше. К нему вернулась бодрость, а с нею - и хорошее настроение. Печальные мысли о приближении скорой кончины отступили прочь. Теперь все его помыслы были поглощены претворением в жизнь его плана, который стал для него величайшей из целей, захватившей все его существо. Он твердо решил поговорить с Хуаном-Пабло, для чего однажды утром и отправился в одно из мадридских кафе, где тот имел обыкновение чесать языки с приятелями перед тем, как идти на службу. Почему с утра? Потому что к концу рабочего дня он так уставал и испытывал такие невыносимые страдания, что сил у него не было уже ни на что - даже на то, чтобы посидеть в любимом кафе. Однако он вынужден был терпеть - за те двенадцать тысяч жалованья, которые назначил ему Вильялонга благодаря протекции Фейхоо. Но это отнюдь не значило, что он смирился; гордый Рубин утверждал, что лишь священная дружба заставила его принять эту подачку, этот жалкий кусок, небрежно брошенный Вильялонгой. Конечно, такое положение дел не могло затянуться надолго, поскольку Кановас тоже давно удивлялся, почему он такое терпит. Кстати, вот вопрос: знал ли дон Антонио, что гордый Хуан-Пабло уже обзавелся новой шляпой и собирался в ближайшее время приобрести еще и новый плащ взамен старого, потертого и заношенного до полного неприличия. Но это было все же наименьшее из несчастий, какое мог принести нашей многострадальной стране этот человек.

Однако, никакие новые предметы его гардероба, в которых он теперь щеголял в политических кругах и на улицах Мадрида, не шли ни в какое сравнение с новым пальто из тонкого сукна, которое приобрел дон Басилио Андрес де ла Канья всего неделю назад. Поистине, это пальто достойно было войти в историю: так преобразился в нем дон Басилио. Его прежнее, старое пальто, покрытое многолетней грязью, с протертыми до дыр рукавами, делившее с ним долгие годы безработицы, теперь кануло в Лету. Нынче великий дон Басилио красовался во всем новом, включая шляпу, и сиял, подобно солнцу, ибо его лицо прямо-таки светилось от удовлетворения. С тех пор, как он поступил на новое место службы, которое подходило ему гораздо больше, он совершенно перестал соответствовать своей прежней роли. Он казался пополневшим, менее близоруким; казалось, у него даже прибавилось волос на голове, не говоря уже о том, что он помолодел на добрых десять лет. В довершение всего, он стал каждый день бриться, из-за чего окончательно утратил сходство с самим собой.
Я уже не говорю об остальных знакомых Хуана-Пабло, что тоже сменили свои прежние обноски на модные щегольские пальто и шинели, о дамах, сменивших свои старые платья и костюмы на новые элегантные туалеты, сшитые по последней моде. Сей исторический феномен нам всем хорошо известен. Когда политическая борьба длится слишком долго, вмешивается само небо, действуя при этом через портных и торговцев готовым платьем. Уставшие от революционной нищеты люди соблазняются новой модой, и революция глохнет под грудами тряпок. "Это самый надежный бизнес", - говорят торговцы. "Перестаньте поддерживать торговлю и промышленность", - отвечают поверженные революционеры.

Когда Фейхоо вошел в кафе, Хуана-Пабло еще не было, и он решил подождать своего приятеля за столиком, за которым тот обычно устраивался.
Немного погодя в зал кафе поспешно вошел дон Басилио в новом пиджаке и с папиросой в зубах, и тут же направился к стойке.
-Могу я заказать кофе прямо к себе в кабинет? - осведомился он, сопровождая свою речь самым величественным жестом, какой только можно себе представить, после чего взглянул на часы с таким видом, что можно было не сомневаться: если приказ дона Басилио не будет выполнен в кратчайшее время, произойдет настоящая катастрофа.

-Здравствуйте, дон Эваристо! - сказал он, пожимая ему руку. - Как ваше здоровье? В порядке? Я рад... А у меня все то же... Последнее время я был очень занят... Этот совет в кабинете у главного... Такая скука...

-Ну, мы с вами как будто еще не все волосы растеряли? - отвечал дон Эваристо. - Мои наилучшие пожелания. До встречи...

Снова оставшись в одиночестве, дон Эваристо нахмурился. Обстоятельства повернулись не лучшим образом, и весь его блестящий план оказался под угрозой. Направляясь в кафе, дон Эваристо был уверен, что Хуан-Пабло ждет его там, и всю дорогу готовил великолепную речь, от которой даже каменное сердце должно было растаять. Речь эта звучала примерно так:
"Друг мой, я тут узнал, что несчастная жена вашего брата живет в большой нужде, обездоленная и беззащитная, и горько раскаивается в своем поведении..." - ну и так далее, в таком же духе.
А впрочем, нет, это не годится. Фортуната так расцвела, она так свежа и красива - трудно поверить, чтобы она голодала и горько каялась. Нет, в это уж точно никто не поверит! Красота и свежесть сеньоры де Рубин никак не вяжется с ее бедственным положением. И что подумают дорогие родственники, когда увидят ее - румяную, цветущую, веселую и беззаботную?
Мой герой как раз размышлял, как связать между собой эти несовместимые противоречия: быть может, стоит сказать, что Фортуната пухнет с голоду, а румянец у нее - от чахотки, - когда появился Хуан-Пабло, довольно потирающий руки. Лицо его выражало величайшее удовлетворение, какое , впрочем, всегда выступало на его физиономии, едва он входил в кафе. В такие минуты его вполне можно было принять за добропорядочного буржуа и примерного семьянина.
Встреча двух друзей, как всегда, была весьма сердечной. Сначала они поговорили о здоровье дона Эваристо, о докторах и лекарствах, о том, что все болезни - от нервов... После этого Фейхоо перешел к основному вопросу, живо описал бедственное положение Фортунаты, и явственно намекнул, что она была бы не прочь помириться с мужем.

-Ах, бедняжка! - воскликнул Рубин, опуская в стакан кусочек сахара и с наслаждением отпивая глоток. - Так вы говорите, что она очень несчастна и сожалеет о случившемся? Я надеюсь, она не слишком подурнела от своих страданий...

-Вы знаете, я вам скажу... Она и в самом деле вся извелась... Но, несмотря на это, она по-прежнему хороша собой.

-А как же Санта-Крус?

-Ах, оставьте, дружище! - отмахнулся дон Эваристо. - Эта история давно в прошлом, страсти отпылали и громы отгремели, остались одни лишь сплетни... Все это время ваша невестка жила вдали от шума и суеты, горько каясь и оплакивая свой позор. У нее совсем не осталось денег, ей не на что купить куска хлеба. Просто счастье, что я об этом узнал, причем, совершенно случайно... Видишь ли, узнав, где она скрывается, я тут же отправился к ней, чтобы высказать свое недовольство ее поведением. Но она выглядела такой несчастной... Вы даже не представляете, как страдает это бедное создание, терзаемое муками совести...

-Ах, сеньор дон Эваристо, только не надо вешать мне лапшу на уши... Вы ведь и сами такой негодяй, что вас убить мало...

Услышав эти слова, Фейхоо собрался, словно кошка перед прыжком; чутье подсказывало ему, что пора действовать, и тогда, с Божьей помощью, все получится.

-Судите сами, друг мой, - сказал он твердо. - Я говорю совершенно серьезно; вы и сами понимаете, что шутки здесь неуместны. Кстати, я слышал, что вы не прочь были бы взять на себя деликатную роль миротворца; будто бы вы хотели бы устранить возникшие разногласия между вашим братом и этой сеньорой и восстановить разрушенную семью. Ну что ж, отчего бы вам не начать прямо сегодня?

-Это лишь ваши предположения, дон Эваристо, - повторил Рубин.

-Но, как всегда, верные... Благодарю вас, друг мой...

-- Ах, нет, не продолжайте..

- Кроме того, не так давно я слышал, будто бы вы говорили, что недалек тот день, когда мне наконец-то прищемят хвост.

- Каюсь, было такое дело.

-И если ни в тридцать лет, ни в сорок, ни даже в пятьдесят я никогда не ввязывался в политические разборки, то уж теперь... Хорош я был бы, ввяжись я в эти межпартийные дрязги в мои шестьдесят девять лет и с моими болячками! При всем моем к вам расположении, я в это не полезу. Уж поверьте мне, ибо если я что-то вам говорю, то лишь потому, что питаю к вам самую искреннюю дружбу

- Вы правы, - ответил Рубин. - Самую искреннюю. Чует мое сердце, вы собираетесь сыграть со мной какую-то злую шутку.

- Никоим образом, - ответил тот. - Напоминаю вам, что это дело напрямую касается одного из членов вашей семьи. А это уже, знаете ли, не повод для шуток.

Рубин поверил ему - или сделал вид, что поверил - и тут же постарался перевести разговор на проблемы мировой философии, в которой его друг был таким знатоком. Кроме того, здесь имело место еще одно обстоятельство: Хуан-Пабло уже неоднократно занимал у Фейхоо значительные суммы. Этот достойный человек, видя его страдания, нашел деликатный способ вручить ему необходимую сумму, чтобы вернуть долг Кандидо Саманьего, который преследовал его прямо-таки с инквизиторской неотступностью. Надо сказать, что Фейхоо довольно часто оказывал своим друзьям подобные благодеяния, причем, ему всегда удавалось обставить это так, чтобы они не чувствовали себя униженными. Конечно, он знал, что долг ему никогда не вернут, а потому считал это просто милостыней, которая, как гласит Евангелие, весьма угодна Богу. И он никогда не напоминал должникам о том, что им следовало бы вернуть долг, даже если они оказывались крайне неблагодарными и забывчивыми. Хуан-Пабло, однако, не принадлежал к их числу, а потому наш добрый самаритянин нисколько не сомневался, что Рубин, не в силах вернуть долг, находится в полной его власти и сделает все, о чем бы тот ни попросил. Уж он-то отлично знал, что человек, которому он ссудил такую сумму, поверит каждому его слову, встанет на его сторону в любом споре, сохраняя при этом самый серьезный вид. К тому же, видимо, в глубине души Рубин и сам не имел ничего против возвращения Фортунаты. Так и ли иначе, но свое мнение он предпочел оставить при себе.

"Ну, я, во всяком случае, не буду чинить препятствий, - подумал про себя Хуан-Пабло. - Говорите ему, что хотите. И я понятия не имею, что там про себя думает Максимилиано. По крайней мере, я не слышал, чтобы он хоть словом заикнулся о жене... И можете мне поверить: без тетиной указки он сам и шагу не ступит... Уж я-то знаю свою тетушку. Так что я бы вам советовал для начала поговорить с ней".

Позднее Фейхоо весьма ловко сумел разузнать о некоторых переменах, произошедших в семействе Рубин. Макси получил диплом и устроился практикантом в аптеку Саманьего, под начало некоего Бальестера, который там заправлял. Кроме того, старик выяснил, что донья Лупе больше не живет в Шамбери, а переехала на улицу Аве-Мария, а Макси все свободное от аптеки время посвящает изучению философских трактатов. Вот так обстояли у них дела.

Потом они заговорили о других вещах. Кофейный философ сообщил своему другу, что собирается переселиться в другое кафе, так что не стоит его больше искать в Кафе-де-Мадрид, ибо там с некоторых пор обосновалась компания заядлых охотников, которые только и знают, что наводить тоску бесконечными разговорами о своих собаках, хорьках, а также о том сезон или не сезон сейчас для охоты на куропаток. Нет, он еще не решил, куда ему податься на этот раз; возможно, это будет "Старый швейцарец", где собираются Федерико Руис и прочая золотая молодежь. Из старых друзей в Кафе-де-Мадрид остались лишь дон Басилио, который вконец заважничал и стал совершенно невыносимым, Леопольдо Монтес и Патер. Но этот последний сегодня вечером уезжает в свою деревню, Куэвас-де Вера, чтобы наладить там выборную кампанию Вильялонги.
Еще Хуан-Пабло говорил о политике, беззастенчиво заявляя, что, несмотря на то, что правительство у нас вроде как имеется, но это ничего не меняет... впереди только стрельба, стрельба и вновь стрельба - на протяжении еще многих месяцев.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118192

Переводчики: passiflora