Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 8.

Когда дон Эваристо навестил свою даму сердца после этого разговора, он тут же бросился к ней обниматься, сам не свой от радости.
-Отличные новости, - сказал он. - Просто отличные...

-В чем дело? - растерялась она. - Что значит: "отличные новости"?

-Просто золотые, если не сказать - бриллиантовые. Твой муж...

-Так вы с ним все-таки виделись?

-К сожалению, я не имел такого удовольствия. Но мне сообщили о нем нечто такое, что меня весьма порадовало. Скажу тебе без лишних слов: Максимилиано ударился в философию...

Фортуната в полной растерянности уставилась на своего друга, ничего не понимая. Она понятия не имела, что такое философия, хотя подозревала, что это весьма скучная и непонятная вещь, и теперь никак не могла взять в толк, каким образом эта самая философия поможет ей вернуться к мужу.

-Вот только не надо так на меня смотреть, разинув рот. Сейчас ты все поймешь... Это, так сказать, застольная философия - хотя, возможно, Хуан-Пабло назвал бы ее философией духа.

-А, так он из тех, кто беседует со столами и стульями, как с живыми существами? Только этого нам и не хватало!

-Нет, он не из этих. Однако, нам повезло: к какой бы секте он ни принадлежал, он отлично сумеет запудрить мозги твоему мужу. Девяносто шесть против четырех, что он встретит тебя с распростертыми объятиями. Вот увидишь!

Фортуната, однако, отнюдь не была в этом уверена: слишком уж злую шутку она сыграла с бедным Макси, чтобы он так легко обо всем забыл.
Однако, на следующий день ее друг пришел снова, охваченный радостным возбуждением. Не было сомнений, что идея воссоединить Фортунату с мужем целиком поглотила все его существо, так что он не мог даже думать ни о чем другом, и с утра до ночи все его мысли вертелись вокруг этой темы. Он сразу стал чувствовать себя намного лучше, несмотря на то, что не уделял своему здоровью такого внимания, как прежде. С тех пор, как он с таким рвением приступил к своим родительским обязанностям, он начал отращивать бороду, а также стал носить шляпу-котелок и кутать шею теплым шарфом.
В этот день он куда-то ездил по делам в своем экипаже, после чего завернул к Фортунате. Когда молодая женщина увидела, как блестят его глаза и каким ловким движением снимает он шляпу, она поняла, что дон Эваристо принес хорошие новости.
-Какая радость! - воскликнул он, обнимая ее за плечи. - Я даже помолодел. Обними меня крепче, девочка моя! А теперь еще разок! Дело в том, что сегодня я разговаривал с почтеннейшей доньей Лупе де лос Павос.
Услышав имя своей тетки, Фортуната похолодела от ужаса.

-И надо сказать, дело пошло как нельзя лучше, - поспешил успокоить ее дипломат. - Сначала она самым суровым тоном заявила, что ни о каком примирении не может быть и речи. Но, чем дольше я с ней говорил, тем больше убеждался, что добиться успеха нам будет не так и сложно. Уж поверь, я отлично знаю наш народ! Конечно, у него есть своя кондовая философия, да только меня этим не проведешь. Уж я-то знаю природу мадридских улиц лучше, чем собственный дом. Донья Лупе в глубине души прямо-таки мечтает, чтобы ты вернулась, но не хочет, чтобы ты об этом знала. Я хорошо знаю эту женщину, мне отлично знакомы все ее ужимки, и я знаю, какое у нее бывает лицо, когда она действительно хочет сказать "нет". Я не помню, рассказывал ли я тебе, что одно время, когда донья Лупе только что овдовела, она имела на меня некоторые виды? Весьма серьезные виды, я тебе скажу. Кстати, не слишком умно с ее стороны рассказывать, что я будто бы повсюду ходил за ней хвостом. Разве ты сама никогда не замечала, как она расцветает, едва увидев меня?

Услышав эти слова, Фортуната расхохоталась.
-Скажи, - поинтересовалась она. - Когда донья Лупе за тобой ухлестывала, ей уже отрезали грудь или еще нет?

-Не знаю, - честно признался дон Эваристо. - По мне, так пусть отрежут хоть обе. В любом случае, девочка моя, мы на верном пути. Я ей сказал, что, когда вы помиритесь, будет лучше, если вы будете жить вместе с ней, потому что для всех это очень удобно. Так вот, когда я ей все это говорил, она слушала с таким счастливым видом, как будто у нее выросла новая грудь... А теперь послушай, что ты должна будешь делать, когда все устроится. Я дам тебе некую сумму денег, которую ты отнесешь к ней - якобы, чтобы ссудить под проценты. Ты будешь просить и умолять взять эти деньги, поскольку не знаешь более надежного места, где они будут в полной сохранности. Ты не захочешь ничего даже слышать о том, чтобы взять вексель, ибо доверяешь ей столь безгранично, что никакие бумаги не имеют значения. О, я знаю ее наизусть - так же, как знаю тебя... Видишь ли, я знаю ее еще с тех времен, когда был жив Хауреги - превосходный был человек, между нами говоря. Короче, я распишу тебе во всех подробностях, как ты должна себя вести и что говорить, а пока скажу, что ты должна быть вежливой, не теряя при этом достоинства: именно это и будет единственно правильной линией поведения. Ты ей скажешь: "Я во всем полагаюсь на вас". Это и будет тем самым ключиком к сердцу твоего мужа, который нам так необходим. Кстати, я говорил с ним несколько раз; пока безрезультатно, но это неважно.

Дон Эваристо чувствовал себя уже настолько хорошо, что вечером решился выйти из дома, и первое, что он решил сделать - отправиться на поиски Хуана-Пабло. Однако, на обычном месте, в "Старом швейцарце", он его не нашел. Зато там обнаружились Вильялонга, Хуанито Санта-Крус, Саламеро, Севериано Родригес, доктор Морено Рубио, Санчес Ботин, Хоакин Пес и все остальные члены этой милой компании, которые придумали столь неожиданную и остроумную комбинацию, до какой еще не додумался никто из прежних завсегдатаев мадридских кафе. Прежде всего, они составили свой шуточный устав, отдельный экземпляр которого хранился в кармане у каждого. Позднее один из этой компании выбился в министры, двое стали его заместителями, а еще несколько человек - губернаторами.
Несмотря на то, что Фейхоо состоял в дружеских отношениях кое с кем из них, он не пожелал присоединиться к этой компании, а отправился за дальний столик. Рядом с ним оказались какие-то железнодорожники, обсуждавшие европейскую политику, а чуть подальше (лос де Минас - кто это такие?) горячо обсуждали какую-то новую пьесу. Еще чуть дальше служащие страховой компании горячо обсуждали, насколько выгодны вложения в разработку артезианских скважин, а рядом с ними двое стряпчих, бывший артист, торговец скотом, поставлявший лошадей для боя быков, и какой-то полицейский чин отчаянно спорили, украшают женщин турнюры или нет.
Вдруг внимание дона Эваристо привлек некий человек, пробирающийся к нему между столиками. Собственно, это был даже не человек, а скорее египетская мумия, ожившая благодаря какому-то непостижимому колдовству.
"Где-то я уже видел это лицо, - подумал Фейхоо. - Ну, конечно, это же бедняга Вильямин, которого все называют Рамзес II. Подумать только, всего два месяца, как он ушел в отставку". Он увидел, как это несчастный подошел к Вильялонге, который уже поднимался, собираясь уходить; Вильямин негромко заговорил о чем-то, время от времени бросая на него робкие взгляды - должно быть, о тех злополучных двух месяцах, что он провел в отставке. В ответ на его робкие жалобы Хасинто лишь пожал плечами. Фейхоо догадывался, что он при этом говорил:
-Ну чего вы от меня хотите? Я и так сделал все, что мог... Ладно, там увидим... так и быть, замолвлю словечко... Но поймите, от меня ничего не зависит. Да, я знаю, не более чем два месяца назад...
В следующую минуту Рамзес II, бесплотной тенью скользнув между столами и стульями, оказался уже возле дона Эваристо. Фейхоо окликнул его, назвав по имени, а тот, обернулся, в удивлении уставясь на желтое лицо полковника, обожженное беспощадным солнцем Кубы и Филиппин. Затем они сердечно поздоровались, узнав друг друга. Фейхоо пригласил старого друга за свой столик; тот разместил на стуле свои кости, облаченные в поношенный костюм, и взял чашечку кофе. Откровенно говоря, в этой чашечке было больше молока, чем кофе.
-Вы, должно быть, ищете Хуана-Пабло? - осведомился Вильямин. - Но он теперь обосновался в другом кафе, на улице Сарагосы. Он говорит, что здесь эти железнодорожники совсем его утомили...
.

Как ни старался дон Эваристо прибыть к назначенному часу в кафе на улице Сарагосы, он все же немного опоздал. Уже пробило девять, когда он появился в указанном заведении на площади Антона Мартина, где уже было полно народу. Кафе гудело, как растревоженный улей, а воздух в нем был таким спертым, густым и жарким, что, казалось, его можно резать ножом. А впрочем, посетители не обращали на это внимания: они давно привыкли к духоте и шуму, как привыкают кузнецы к нестерпимому жару и оглушительному грохоту, царящим в кузнице. Поспешая, старик спустился по узкой извилистой улице, затем вошел в кафе, где еще оставались свободные столики, и принялся озираться по сторонам, высматривая своего друга. К нему подошел гардеробщик, предупредительно принял у него пальто и шарф и бережно повесил на вешалку, а не бросил как попало на стойку, где уже громоздилась целая баррикада из верхней одежды, оставленной двумфя толстыми и четырьмя тощими типами.
Наконец, Хуан-Пабло обнаружился в дальнем углу, возле винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, где помещалась бильярдная. Он сидел за столиком в компании довольно красивой, но изрядно потасканной женщины, и молодого человека, в котором дон Эваристо без труда узнал Максимилиано. Оба брата весьма оживленно о чем-то спорили.
Что касается сидевшей с ними красотки, то это была новая пассия Хуана-Пабло, известная всем как Рефухио. Эта особа, хоть и не являлась исторической личностью, имела, тем не менее, свою сбоственную историю, причем, весьма богатую. У нее была смазливая и пикантная мордашка, которую немного портило отсутствие верхнего переднего зуба. Фейхоо никогда ее прежде не видел, поскольку наш кофейный философ никогда прежде не выводил в люди свою Аспазию, однако, его друг догадывался, что именно она являлась той самой причиной, по которой их с Хуаном-Пабло встречи в последнее время стали более редкими.

Максимилиано поприветствовал дона Эваристо, с большим участием расспросил его о здоровье, на что старик ответил:
-Видите ли... Пять месяцев я был одним... а потом однажды уснул, а наутро проснулся уже совсем другим... Пять месяцев!.. Видишь ли, рано или поздно в жизни любой машины наступает день, когда она тебе говорит: "Все, приятель, хватит!" И уже бесполезно ее чинить, и менять ей масло. Она больше не работает, сломалась окончательно и бесповоротно.

-И что же с вами случилось? - спросил Максимилиано со всей серьезностью начинающего медика или, на худой конец, почти что настоящего аптекаря, который изо всех сил стремится приносить пользу человечеству..

-Что со мной случилось? Со мной случилось нечто такое, что хуже любых болезней. Короче говоря, со мной случились мои шестьдесят лет - или вы считаете, что это немного?

Все рассмеялись над его шуткой.
-Мой брат мне сказал, - добавил Макси, - что вы чувствуете себя совсем плохо.

-Вот уже пять месяцев, как меня беспокоит желудок, - ответил старый хитрец, желавший во что бы то ни стало, чтобы эти "пять месяцев" прочно засели в голове у Макси. - Даже не знаю, что с ним делать. Я уже махнул на него рукой: глядишь, когда-нибудь ему надоест шалить, они и перестанет.

-Если вы желаете, я мог бы приготовить для вас лекарство.

-Спасибо... Подождем, что скажет мой врач.

-Болеть, конечно, нехорошо, но зато какой повод похныкать! - вмешался другой Рубин, хлопая его по плечу.

-Но вы говорили о чем-то очень интересном, - напомнил Фейхоо. - Сожалею, что я вам помешал.

-Мы говорили...О чем же мы говорили? - задумался Макси. - Ах, да, мы все просто в шоке от того, что творится в регионах.

-Да ничего особенного, - с жаром воскликнул Максимилиано. - Просто он изо всех сил старается меня переубедить. А я вам вот что скажу: То, что ты называешь силой, я называю духом, Словом с большой буквы, высшей волей человечества; таким образом, мы возвращаемся к началу начал, к единому Богу - творцу всего сущего, и наших душ в том числе.

Дон Эваристо тем временем смотрел на Рефухио, пристально изучая ее лицо, большой рот и щербатую улыбку. Девица была так смущена, что не знала, куда себя девать, да так и застыла на месте, не донеся до рта ложечку со взбитыми сливками.

-Вот-вот, именно это у меня и болит: душа, - сказал экс-полковник, наклоняясь к самому лицу Максимилиано. - Эти сеньоры материалисты воображают, что, если они назовут всем известные вещи другими словами, весь мир аперевернется с ног на голову.

-Но я же тебе сказал... - задохнулся от возмущения Хуан-Пабло.

-Позволь мне закончить, - ответил тот.

-Но ведь это не так... Право, что за бред!

-Вернемся к нашим баранам. Вот ответь мне: могу ли я не знать самого себя и свое сознание?

-А кто тебя знает? Но если взглянуть с другой стороны...

-Нет уж, подожди. Так вот, могу ли я не знать природу собственной субстанции, из которой я состою...

Он говорил с такой горячностью, что брат не успевал вставить хотя бы слово ; однако тот, со своей стороны, не желал сдаваться и то и дело порывался что-то сказать, не дожидаясь, пока Хуан-Пабло умолкнет.

-Постой... Поверь мне, это не так.

-Но это именно так... Я живу внутри моего сознания... Я жил в нем и до рождения, и буду жить после смерти.

-Но ты сперва хотя бы научись отличать одно от другого... Вот посмотри...

-Оба вы хороши! - пробормотал дон Эваристо себе под нос, изучая при этом беззубую улыбку Рефухио. - С вами и сам с ума сойдешь!

-Да что там смотреть! - оборвал Макси. - Ведь я - это я? Мне ли не узнать самого себя - в каждом моем действии?...

-Нет, я не более чем досадное исключение из общего правила; так сказать, феномен.

-Так значит и я - такой же феномен! - воскликнул Макси. - О, Пресвятая дева Мария, что за чушь!

-Остынь, дружище! - улыбнулся Фейхоо. - К твоему сведению, я не один такой. Да-да, таких, как я, великое множество... Так что я отлично разбираюсь в подобных феноменах.

И такие вопросы обсуждались в темном углу кафе, среди невыносимого шума! Совсем рядом кто-то громко читал вслух "Корреспонденцию", а его спутники обсуждали цены на мясо. За другим столиком гомонила теплая компания подозрительных типов, похожих в лучшем случае на контрабандистов. За столиком справа двое каких-то прохвостов обхаживали проститутку и одновременно пытались морочить голову важному сеньору, который, весьма польщенный тем, что его так внимательно слушают, многозначительным тоном излагал им тысячи всевозможных глупостей. За столиком напротив целая партия столь же громко спорила, кому отдать предпочтение: Лагартихо или Фраскуэло; их голоса то и дело срывались на крик, внушая серьезные опасения, что дело вот-вот дойдет до рукоприклкадства. В довершение всего, по винтовой лестнице постоянно сновали разные личности, прямо-таки безбожно грохоча ногами по ступеням; сверху тоже доносились гул голосов, треск бильярдных шаров и фальшивое пение крупье.

-Если вы позволите мне высказать свое мнение, - заметил Фейхоо, обращаясь к соседям за столиком напротив, от спора которых у него закружилась голова, - то я выбираю цыпленка.

В эту минуту загремел рояль, стоявший на эстраде в самом центре зала; его поднятая треугольная крышка делала его дребезжащий звук еще громче. Затем к роялю присоединилась еще и скрипка, и вовсю зазвучала токката. Музыка, крики, аплодисменты и непрестанный рокот голосов смешались в столь невыносимый шум, что славному дону Эваристо стало казаться, что его голова не выдержит и лопнет, если он останется здесь еще хоть на минуту. Он уже решил откланяться, но не знал, что сказать Хуану-Пабло, чтобы не вызвать его недовольства; к тому же он собирался обсудить с фармацевтом весьма щекотливый вопрос, а для этого нму необходимо было остаться с ним наедине. Однако, его раздражение сменилось бурной радостью, когда Макси, увидев, что он встает, заявил, что ему тоже пора возвращаться в аптеку. Таким образом, они вдвоем уже направлялись к выходу, когда дон Эваристо вдруг увидел сгорбленную фигуру старика, который шаркающей походкой направлялся к нему. Это было Рамзес II, пришедший сюда в поисках Фейхоо.
-Сеньор дон Эваристо, ради всего святого, замолвите за меня словечко перед сеньором де Вильялонгой.
Не было никаких сомнений, что эта живая мумия не отцепится от него, пока не вырвет из глотки заветное обещание.

-Конечно, конечно, дружище, - примиряюще заверил дон Эваристо. - Я обязательно поговорю с Вильялонгой. Но теперь я спешу, я не могу больше здесь оставаться. Идем, сынок.

И, осторожно пробираясь между столиками, они вместе с младшим Рубином покинули кафе.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118193

Переводчики: passiflora