Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 10.

Фортунате все стало ясно с первого слова. Она молча кивнула, соглашаясь, а затем, сложив руки на коленях, отрешенно принялась раскачиваться всем телом из стороны в сторону.

-Ты ведь знаешь, каковы мои представления о любви. Все это, говоря начистоту, всего лишь зов природы... Природа правит нашими чувствами, и никуда от этого не деться... Человек говорит: "Я люблю", а его природа прямо-таки кричит: "Хочу плодиться и размножаться!" Ты меня понимаешь? Достаточно ли ясно я объясняюсь, или тебе показать на конкретном примере?

Но нет, Фортуната и без всяких примеров все понимала; она не сказала ни слова, лишь покачав из стороны в сторону растрепанной головой.

-Больше мне нечего тебе сказать. Это настолько тонкая вещь, что даже не знаю, с чем ее и сравнить: разве что с самой тонкой стругой, до которой страшно дотронуться. Предпочтительнее, конечно, придерживаться первого варианта, то есть, хранить верность, ибо в этом случае ты живешь в полной гармонии с природой и с миром. Но если так случится, что выпадет второй вариант... то здесь лучше всего доверять внутреннему голосу, что он тебе подскажет. Но только помни, что если ты, вопреки всему, не сможешь противиться зову сердца и снова бросишься головой в омут - постарайся хотя бы соблюсти внешние приличия.

Тут мой герой вновь почувствовал, что наткнулся на очередной узел; однако, призвав на помощь всю свою философию, он сумел развязать и его.

-Короче говоря, в любом случае ты должна свято сохранять внешние приличия. Нравится тебе это или нет, но в нашем обществе царит культ внешних условностей, да это, пожалуй, и к лучшему, иначе мы очень быстро превратимся в дикарей. Наши с тобой отношения - яркий тому пример; мы с тобой любили друг друга, но при этом хранили наши отношения в тайне - и все было в порядке, никто нам не мешал. Но это уже вопрос вкуса и мастерства. Если бы у меня было побольше времени, я мог бы поведать тебе истории многих величайших грешников и грешниц; однако же они творили свои дела в абсолютной тайне, не привлекая к себе внимания и не допуская ни малейшего нарушения внешних приличий - а потому им удалось избежать скандала и до последних дней сохранить репутацию почтенных и добродетельных людей. Именно так мы и должны себя вести... Запомни это, девочка. Послушай, что я тебе говорю, и заруби себе на носу. Первое, что ты должна сделать - это вести себя, как подобает добропорядочной замужней женщине, уважать своего супруга и ни в коем случае не ронять своего достоинства... Ты скажешь, что это трудно? Безусловно; для этого тоже нужен талант, подруга моя... Да, трудно, что тут говорить, и для того, чтобы научиться самой соблюдать приличия, ты должна сначала понаблюдать, как это делают другие... Теперь дальше...

Тут дон Эваристо придвинулся к ней ближе, словно боялся, что их могут подслушать, и строго погрозил пальцем, чтобы заставить ее прислушаться к своим словам.

-Теперь дальше, - продолжал он. - Ты должна быть очень осторожна и крайне внимательна в выборе знакомств. Это очень важно: глядеть в оба и понимать, кто есть кто...

На этом месте он немного замялся, не в силах подобрать нужные слова. Фортуната поспешила ему помочь, повторяя лишь одно:
-Я поняла, не нужно продолжать.

-Ну, в таком случае, мне больше нечего добавить, - сказал он. - Потому что если ты снова попадешься в сети какого-нибудь проходимца - тогда прощай и мои денежки, и твоя честь... И последнее, что я тебе советую: если вдруг Санта-Крус опять начнет подбивать к тебе клинья - беги от него как можно дальше, хоть до самой Фландрии.

С этими словами старик поднялся, взял свой плащ и шляпу и направился к выходу. У самых дверей он обернулся и, строго покачав в воздухе тростью, добавил:

-На всякий случай повторю еще раз: что было - то прошло. Теперь я - твой отец, а ты - моя дочка... Так что теперь ты должна обращаться ко мне на "вы". А теперь займемся нашими делами. Будем учиться реализму - так сказать, практичности. И серьезно учиться, у нас с тобой мало времени. И кончай скорее со своей прической, поздно уже. А я пошел, у меня еще много дел.,

После этого наш новоявленный моралист уселся в свой экипаж и отправился на Пласа-де-лос-Каррос. По дороге он вдруг почувствовал какое-то необъяснимое беспокойство, вслед за которым не замедлили прийти и телесные недомогания - такие, как дрожь и озноб, а вскоре его душу обуял какой-то суеверный ужас. Он не мог понять причины своего страха...
Экипаж несся по Кава-Альта, а Фейхоо с каждым поворотом чувствовал себя все хуже. Вдруг что-то как будто дрогнуло у него внутри, и словно молнией озарило внезапное откровение. Словно кто-то незримый крикнул ему: "Глупец, пока не поздно, займись делами своей дочери! Убедись, что она усвоила твои уроки..."
Он остановил кучера и велел ему возвращаться на улицу Табернильяс; но не успел он проехать и половину дороги, как все его страхи улеглись, и он уже сам не понимал, из-за чего так разволновался.
"Что за чертовщина! - думал он. - Должно быть, просто нервы шалят... И с чего это мне взбрело в голову возвращаться? Что я ей могу сказать, чего она еще не слышала?.. Ты за нее беспокоишься, вот тебе и кажется, что "сердце чует", а ведь оно у тебя чует лишь то, что ты и так давно знаешь. Ты ведь практик по натуре, и такое объяснение - единственно возможное... Даже если бы сам Господь Бог спустился с небес, чтобы наставить ее на путь истинный - что бы он смог поделать? Тут любая проповедь бесполезна. Так, по крайней мере, я постараюсь ее обезопасить, насколько смогу..."

Вознаграждение за все его труды не заставило себя долго ждать.

За эти дни он проделал массу работы: еще дважды посетил донью Лупе, провел неисчислимое количество задушевных бесед с Хуаном-Пабло, а также с Николасом Рубином, который, как истый священник, проявил железную несгибаемость. В итоге наш добрый сеньор снова расхворался. В один из мартовских дней он почувствовал себя так плохо, что вынужден был отправиться домой и лечь в постель. Донья Пака, видя, что ее хозяина вместе с приступом болезни охватила радостно-возбужденная лихорадка, принялась ворчать, что сеньор совсем сошел с ума и впал в детство, чтоб дело совсем плохо, и ничем хорошим все это не кончится.
Всю ночь он ворочался с боку на бок, то и дело порываясь встать, и без конца жалуясь, что проклятые простыни опутали его, словно цепи. Ближе к рассвету он почувствовал, как свет меркнет перед его глазами и смертный пот течет у него по лбу; почти теряя сознание, он уже попрощался с белым светом со свойственным ему мужеством, успев прошептать:
-Теперь я могу умереть спокойно; кажется, я успел вырвать ее душу из когтей этого демона, который зовется глупостью...

Все присутствующие были крайне изумлены, услышав эти слова. В тот же день его привели к причастию. После этого он почувствовал себя значительно лучше, что, конечно же, дало отличный повод утверждать, как свойственно нашим людям, что вера - лучшее лекарство для души и тела. Сам же он уверял, что отнюдь не собирался умирать, что у него, как у кошки, девять жизней, и он очень надеется, что Господь позволит ему задержаться на этом свете еще немного, и он успеет немало интересного.
Так оно, кстати говоря, и произошло: в течение всего 1875 года нашему философу-практику не суждено было умереть.

Во все время своей болезни он упорно не желал видеться с Фортунатой. Время от времени он писал ей коротенькие записки, в которых вновь и вновь напоминал ей, что она непременно должна помириться с мужем. Кроме того, он занялся пересмотром своего завещания, в которое добавил несколько новых пунктов: что-то отходило на благотворительность, что-то - разным лицам, которых он желал отблагодарить за оказанные в прошлом услуги. Кое-какие суммы были положены в банк на имя его обедневших друзей, которых он хотел обеспечить в старости. Также он достал хранившиеся у него старые векселя на сумму от тысячи до трех тысяч реалов. Согласно его желанию, все эти бумаги были уничтожены. Затем он решил раздать кое-какие свои вещи, среди которых попадались самые настоящие сокровища: перстни, крашенные драгоценными камнями, ожерелья, шкатулки из слоновой кости и сандалового дерева, привезенные им с Филиппин, великолепная шпага, а также две или три трости с золотыми набалдашниками. С присущими ему деликатностью и уважением он одарил всех своих близких, к которым питал самую искреннюю и нежную дружбу.

О Фортунате он тоже позаботился наилучшим образом, так что большего она и желать не могла. Правда, собственно по завещанию, где она была названа его крестницей, ей отходила довольно-таки небольшая сумма. Но зато он с помощью своего агента де Больса, весьма надежного человека, хорошо умеющего держать язык за зубами, провернул некую операцию и перевел на имя Фортунаты изрядное количество акций Государственного банка, а кроме того, передал ей из рук в руки довольно крупную сумму наличными.
Не забыл дон Эваристо и своих родственников, среди которых были две племянницы, одна из которых проживала в Асторге, а другая - в Понферраде. Обеим по завещанию отходила кругленькая сумма; что же касается денежного содержания, которое он ежегодно им высылал, то этот пункт по-прежнему оставался в силе, что дон Эваристо особо оговорил, хотя ему и без этого хватало головной боли.
Донья Пака и двое слуг тоже были неплохо обеспечены на тот случай, если бы они лишились своего доброго хозяина.

Священники ему намекнули, что не мешало бы ему позаботиться и о спасении собственной души, оставив хоть что-то на ее помин, и он с доброй улыбкой ответил, что прекрасно помнит о своем долге перед обществом, так что на этот счет не стоит беспокоиться: мессы за упокой души уже заказаны.

Однажды вечером он отправился навестить Вильялонгу, и первое, что сказал ему Фейхоо, было следующее:
-Знаете, друг мой, что-то в последнее время я стал совсем плох. Боюсь, что скоро мне понадобится священник. Кого вы могли бы мне посоветовать?

-Клянусь Богом, мой дорогой старина, для вас - все, что в моих силах! Я напишу кардиналу письмо и уведомлю его о вашей просьбе. Я представлю вас как самого святого человека, настоящий оплот католической церкви! Что там священник! Да для меня он не то что священника - звезду с неба достанет!

-Для меня тоже. Но я, собственно, о чем спрашиваю: вы сами знаете такого священника или не знаете? В конце концов, один скромный, но реальный священник все же лучше, чем тысячи воображаемых кардиналов и епископов.

-Понимаю, что вы хотите сказать... Ну что ж, для вас - все, что угодно... Такие должности, знаете ли,и на дороге не валяются! На каждое хлебное местечко приходится по четыре священника с во-о-т такими зубищами!

-Да, но мой священник должен быть воистину святым человеком - знаете ли, из тех, что постятся каждый Божий день.

-Есть тут одна сушеная вобла по имени падре Рубин. Кстати, он вас еще не просил замолвить словечко за его непутевого братца, который сейчас сидит в Пеналес? Вы как будто покровительствуете этой семейке?

-Я не покровительствую никаким семьям, мой мальчик. Так что оставьте эти ваши протекции... Для меня имеют значение только конкретные люди и их собственные заслуги..

-Ну что ж, за мной дело не станет. Я пошлю еще один запрос к кардиналу. Только имейте в виду: это место - сладкий кусочек, и получить его будет непросто: слишком много других желающих. Претенденты не гнушаются никакими средствами: от банальных взяток до протекций высокопоставленных дам. К сожалению, в конечном счете все и всегда решают юбки, даже там, куда им соваться не след: скажем, кому должна достаться кафедра в соборе.

-Так вот и представьте, друг мой... короче говоря, представьте, что я - некая дама, что на мне надеты длинные юбки... теперь вы отпустите мне грехи?

-Ну, это не мне решать...

-Поймите, что, если вы не отпустите грехи, я не смогу спокойно умереть, а буду страдать еще долгие и долгие месяцы.

-Тем лучше... Здоровья вам и тысячи лет жизни.

-А как проходят ваши выборы? Надеюсь, все хорошо?

-Благодарю, все идет как по маслу. Кстати, у меня есть один знакомый священник, который один стоит целого ордена. Я делал запросы в тот приход, где он служит - в церкви Святой Троицы. Полагаю, что он заслуживает лучшего... Я, конечно, не папа римский, но все же худо-бедно разбираюсь в людях.

-А ведь я знаю этого святого отца, - вспомнил дон Эваристо. - Он был капелланом в моем полку.

На этом Вильялонга откланялся, вновь рассыпавшись в наилучших пожеланиях по адресу почтенного Николаса Рубина.

-Эй, Хасинто, постойте! Еще одно слово! - окликнул его дон Эваристо. когда он был уже возле двери. - Ради Бога и всех святых, не забудьте об этом несчастном... о бедном Вильямиле по прозвищу Рамзес Второй.

-Партия независимых уже рекомендовала его в своем письме. Так что я не могу сделать больше.

-Послушайте, мне недолго осталось жить... За последние дни он приходил три раза. В тот вечер, когда мне стало плохо, и я причастился Святых тайн, первый, кого я увидел, когда очнулся, был Рамзес II со свечой в руке. Каким несчастным взглядом смотрел он на меня!.. Я уверен, что выжил лишь благодаря тому, что он столь горячо молил Бога, чтобы я жил.

-Может быть, не знаю... Хорошо, я не забуду о нем.. Прощайте, прощайте.

И дон Эваристо остался один в глубокой и светлой задумчивости, поглощенной мыслями о том, как сделать счастливыми своих ближних и как избежать зла хотя бы в той степени, в какой Провидение сделало это возможным для человека.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118195

Переводчики: passiflora