Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть V. Otra restauración. Глава 1.

Часть V. Еще одно возрождение
Глава первая.

Как известно, заурядные приземленные люди, привыкшие к тихой монотонной жизни, нередко грешат тем, что в своей чрезмерной любви к порядку стремятся подогнать под единый образец не только характеры ближних, но даже их организм пытаются заставить работать строго по часам, что весьма напоминает комендантский час в военное время. Вот и наша непревзойденная донья Лупе, жизнь которой протекала строго по часам, настолько четко планировала свой день, что даже для раздумий на ту или иную тему у нее были выделены строго определенные часы и конкретное место. Когда ей нужно было хорошо подумать, поскольку какая-нибудь неотвязная мысль не давала ей покоя, жужжа в мозгу, словно родная сестра того самого шмеля, что гудит и бьется о стекло, стремясь вырваться на волю, то лучше всего ей думалось, сидя на скамеечке возле окна в гостиной, нацепив на нос очки, с корзиной белья на коленях и любимым (?) котом поблизости. А чтобы ей думалось еще лучше, она просовывала левую руку повыше запястья сквозь прутья оконной решетки, благо расстояние между ними было достаточным; вот только комната из-за этих решеток слегка напоминала тюремный каземат.
Таким образом, если донья Лупе нужно было о чем-то спокойно поразмыслить, то она занималась этим, сидя у окна гостиной за починкой белья. Если же ей требовалось произвести какие-либо арифметические подсчеты, то этим она предпочитала заниматься на кухне, когда лущила горошек. И, надо сказать, эта ее привычка давала потрясающие результаты; когда она запускала руку в корзину за очередной горстью стручков, мозг ее начинал быстро и четко работать, ловко орудуя цифрами, и ей в ту же минуту становилось понятно, пойдет ли то или иное решение на пользу ее делу, стоит ли давать взаймы тому или иному клиенту, нужно ли брать в залог те или иные ценности.
Встав рано утром, она четко планировала все дела и события на день, а потом всю свою недюжинную энергию направляла на то, чтобы все было сделано в строгом соответствии с ее планами. Причем, делала она это весьма искусно, словно разумный наездник, натягивающий поводья лишь настолько, насколько это необходимо.

И вот весь этот мирок, где царили покой и порядок, оказался сметен, словно тайфуном. Причиной тому послужил переезд, который состоялся в декабре 1874 года, и надо сказать, что со стороны доньи Лупе это была самая настоящая жертва. Она принадлежала к той породе людей, которых пугает любая неопределенность, а потому они ненавидят перемены и отчаянно цепляются за свой угол, где прожили столько лет и так уютно обустроились. Таким образом, переезд был для нее едва ли не страшнее пожара или взрыва; однако, другого выхода не было, поскольку Максимилиано большую часть времени проводил в аптеке Саманьего, и было бы непростительной жестокостью заставлять его дважды в день одолевать пешком три четверти лиги, отделявшие Чамбери от улицы Лавапьес, вот и пришлось перебраться из северной части Мадрида в южную. Итак, сеньора Хауреги покинула свои пенаты и обосновалась на улице Аве-Мария. Вскоре она, впрочем, оценила все удобства проживания в том же доме, где располагалась аптека, хоть там и не было ни одной комнаты. оклеенной обоями. Она тут же облюбовала для себя одну из этих комнат - ту, что с видом на балкон ее подруги Каста-Морено, вдовы Саманьего. Первые дни она без отдыха ругала свой новый дом, утверждая, что он намного хуже, чем ее прежний; однако вскоре вынуждена была признать, что он, напротив, гораздо лучше, просторнее и красивее, а что касается привычных видов, которых она лишилась, то они вполне восполнялись покоем и благополучием нового места. Мало-помалу она привыкла к своему новому дому, и в тот день, когда она снова появилась в нашей истории, она сидела возле окна, просматривая цены на недвижимость, которые должны были упасть к марту 1857 года, и не помышляя более о своем прежнем жилище в Чамбери, где мы с нею впервые встретились.

А впрочем, как бы она ни была погружена в свое занятие, это не мешало ей время от времени поглядывать на улицу, тем более, что улица Аве-Мария представляла собой куда более интересное зрелище, нежели Раймундо Лулио. И вот в один из таких моментов, когда вдова выглянула в окно, чтобы дать отдохнуть напряженным глазам (в последнее время ее несколько тревожила растущая близорукость), она вдруг увидела за окном некую особу, которая сразу привлекла ее внимание. Это была Гильермина Пачеко.
"Похоже, святоша теперь частенько посещает эти районы, - пробормотала донья Лупе, высовываясь в окошко, чтобы разглядеть Гильермину получше. - Я вижу ее здесь уже в четвертый или пятый раз. А впрочем, для нее лишние четыре лиги - не расстояние. Помнится, Каста мне говорила, что будто бы святоша - ее родственница, так надо будет у нее расспросить, с чего бы та сюда зачастила..."

По правде говоря, благотворительница очень нравилась донье Лупе. Глядя, как та идет по улице Раймундо Лулио из своего приюта на улице Альбукерке, она раздумывала, сколько разных полезных вещей та исхитрилась раздобыть на сей раз. Донья Лупе даже начала посещать богослужение в приютской часовне, в которых принимала участие Гильермина, чтобы хоть немного побыть рядом с этой святой женщиной и вдохнуть хотя бы глоточек воздуха, освященного ее непорочным дыханием. Она прямо-таки боготворила Гильермину - причем, не столько даже за ее добрые дела, сколько за пренебрежение мирскими благами, мужество и величие души. А возможно, сеньора де Хауреги чувствовала в ней родственную душу - ведь их обеих отличала властность, активность и незаурядные организаторские способности; именно это родство душ, повидимому, больше всего и привлекало ее в этой женщине. К сожалению, поговорить с нею донье Лупе удалось только один или два раза, причем, разговоры вертелись исключительно вокруг приюта, насколько он важен для общества, и какие препоны чинит бедной Гильермине городская администрация. Когда же в праздники она видела Гильермину в окружении знатных дам и просто богатых сеньор, донья Лупе готова была отдать единственную свою грудь, лишь бы оказаться среди этих дам как равная и с полным правом принимать участие в их делах. Дело в том, что у нее была одна навязчивая идея - вполне, впрочем, объяснимая - которая заключалась в том, что она ничем не хуже, нежели все эти сеньоры; во всяком случае, в том, что касалось воспитания и манер. Она не уставала повторять, что не все имели счастье родиться в золотой колыбели, и что именно утонченность в наше либеральное время является признаком истинной аристократии. Так что донья Лупе не видела причин, почему она, обладающая, несомненно, этим достоинством, не может общаться со всеми этими дамами, которые следовали за Гильерминой, словно овечки за пастырем... Не говоря уже о том, что и наряды вдовы Хауреги были выше всех похвал. Используя свои таланты, она за бесценок раздобыла себе отличное пальто из бархата и кожи; правда, оно было не то чтобы совсем новое и смотрелось бы еще лучше, если его перекрасить и слегка перекроить - скажем, отпороть вышедший из моды капюшон...
А впрочем, мы отвлеклись. Этот день был особенным в ее неторопливом течении жизни, и все эти размышления были лишь лирическим отступлением от того действительно важного вопроса, который должна была обдумать эта сеньора, и от которого ее отвлекло появление Гильермины, шедшей по улице.

Когда же девственница и благотворительница скрылась за углом, донья Лупе вновь погрузилась в свои размышления, вернувшись к прежней теме.
"Этот сеньор Фейхоо... Как он нарезал круги возле моего дома в тот год, когда я потеряла моего бедного Хауреги... Да, сейчас он это отрицает, но ведь это правда... Вот умереть мне на этом месте, если это не так! А если это все же не так, то почему он торчал день и ночь на углу улицы Красильщиков? Помнится, это было незадолго до войны в Африке; и если бы он тогда не отправился драться с маврами - Бог знает, может быть, что-то у нас бы и вышло... Но это все в прошлом, а вот что ему нужно теперь?.. Несомненно, он истинный кабальеро. Хауреги весьма его ценил; сколько раз он мне говорил, что тот был бы отличным парнем, если бы не был таким бабником... К тому же, слишком уж гладкими были речи этого бабника, ну прямо тебе евангельские притчи; словно читал по-писаному... При всем при том его поведение в последние дни кажется мне весьма странным... Все эти разговоры...Все эти его слова о том, что она раскаивается, что он взял ее под свое покровительство, что он якобы встретил ее у каких-то соседей, и ему стало ее жалко... Но я-то его знаю... Каким бы святым человеком он бы ни представлялся, но слишком уж похожи эти его рассуждения на лицемерные причитания наших святош... А что, если... Свят, свят, свят, просто не верится, что такое возможно - но при этом так похоже на правду... Возможно, этот Фейхоо... возможно, у него самого что-то с ней было... а сейчас... Нет, прочь эти мысли, а не той я сойду с ума... Не иначе, бедный сеньор влип в историю и все эти месяцы не знает, как из нее выпутаться. Хотелось бы мне верить его словам! Ах, милосердие, ах, жалость, раскаяние... Компромисс, приличия, примирение!..

В недолгом времени она выглянула на улицу и снова увидела Гильермину, что как раз возвращалась назад, нагруженная всевозможным хламом.
"Что это она тащит? - подумала донья Лупе. - Какие-то палки, да еще и железный крюк в придачу. Ишь, набрала! Хорошо бы эта святоша заглянула ко мне: уж у меня бы нашлось, чем ее осчастливить. Говорят, она даже ржавым гвоздем не брезгует - так я могла бы ей сплавить с полдюжины старых ключей: мне-то они ни к чему, только место занимают. А где она раздобыла эти великолепные обшарпанные горбыли?... Не иначе, выклянчила на лесопилке, что на Валенсийской улице. Ну и дела!.. Как вам это понравится: строить свои хоромы, клянча при этом деньги везде, где только можно...
Да на эти деньжищи, что ей удалось вытянуть из добрых людей, уже можно было бы выстроить новый Эскориал..."

Когда тема Гильермины была исчерпана, донья Лупе вернулась к прежнему вопросу:
"Да еще и Николас говорил нынче утром, что Фейхоо - первый кабальеро в Мадриде, и что он обещал ему место каноника. Если и в самом деле дадут - тогда я и вовсе не знаю, что и думать... О, времена, о, нравы!.. Конечно, я была бы рада сбросить с плеч эту ношу - но, право, что у нас за правительство!.. Если бы я заседала в правительстве, я бы выгнала всех левых ко всем чертям! Этот народ ни черта не смыслит - слепому ясно, что он ни черта не смыслит... Назначить на должность каноника молодого священника, который приходит домой только ночевать, а все остальное время шляется по кафе с какими-то капелланами, у которых даже лицензии нет... Но, в конце концов, Бог тебе в помощь, дорогой племянничек, и если у тебя все же получится отхватить столь жирный кусок - ну что ж, приятного аппетита! Катись тогда восвояси, а здесь больше не появляйся, обжора этакий... Что же касается другого племянничка, Хуанито-Пабло, то он и сам не кажет сюда носа с тех пор, как получил работу. Да уж, по сравнению со своими братцами Максимилиано - просто ангел Божий и светоч ума! Подумать только, чего этот Николас наговорил сегодня утром... Что дон Эваристо - на что погибшая душа, однако наш Николас смог вернуть его на путь истинный, обратить и спасти, и речь его была такой пламенной, что все его конкуренты, если бы слышали, от зависти бы рыдали и локти кусали... Ну, это он, конечно, преувеличил. Святости в его речах не больше, чем в причитаниях дядюшки Пако, когда он умоляет меня снизить процент. Ну, хорошо, предположим, что все так и было, как он рассказывает - ну и что с того? Не хватало еще, чтобы нашим добрым христианам всучили такого кота в мешке... Жалость, раскаяние!.. О, Боже правый, спаси мою душу, избавь меня от этой головной боли, а то я сойду с ума... Сама не знаю, зачем я ломаю над этим голову... Какое мне, собственно, дело, вернется она или нет? Если Максимилиано хочет помириться, после всех этих безобразий, что она натворила, я не вправе вмешиваться... Хотя - почему это не вправе? Как я могу смириться с таким позором? Эта... эта шлюха... Не могу даже представить, как муж смог бы ее простить после такой бессовестной лжи, после того, как этот богатый хлыщ сбил ее с толку, воспользовавшись своим положением... Нет, какая подлость! Если бы я не выбила из головы у бедняги все мысли о месте, случилась бы катастрофа! То он мечтал застрелить их обоих, потом ему в голову пришло подложить динамит им под дверь. Полный бред... Страшно вспомнить, чего мне стоило ему внушить, что лучшая месть - это презрение... (?) Хорошо еще, что моему племяннику нетрудно запудрить мозги, к тому же он трусоват, боится даже войти в темную комнату... Бедный Макси! У него золотое сердце, а теперь, когда он увлекся этими потусторонними силами, у него совсем помутился рассудок... Подумать только, какую чепуху он нес вчера вечером! "Милая моя тетя, размышления и страдания перевернули всю мою душу, я смог побороть свои страсти и больше не чувствую ни ненависти, ни жажды мести..." Говорит, что простил ее как христианин, я-то знаю, что одно дело простить по-христиански, и совсем другое - согласиться снова вместе с ней жить, пусть бы даже так ему приказал сам папа... Вот так он вешал мне лапшу на уши, все ходил кругами, пока не подошел к самому главному, ради чего все это и затевалось. "Тетя, - сказал он, - прошу вас, навестите ее. Посмотрите, как она теперь живет, как выглядит... Может быть, все это правда - то, что говорит дон Эваристо..." И каждый вечер - одна и та же песня. В конце концов, если он все же меня доймет, мне не останется ничего другого, как пойти туда. И, пожалуй, я все же это сделаю, хоть и нелегко отсюда добраться до Мавританских ворот...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118196

Переводчики: passiflora