Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

В понедельник донья Лупе вернулась домой около пяти вечера. Она была празднично разодета.
-Папитос, никто не приходил? - спросила она.

-Приходил тот самый сеньор с белой бородой.

-И больше никого не было? А Маурисия случайно не заходила?

-Нет, сеньора. Сегодня утром я встретила ее в овощной лавке на площади Лавапьес. Она живет неподалеку отсюда..."Сенья Маурисия, - сказала я, - моя хозяйка вас заждалась..." А она мне ответила: скажи, мол, этой фифе, что если ей так нужны эти шали, то пусть сама приходит за ними, а если нет - так что ж...

-Какая наглость! - воскликнула хозяйка, несколько сбитая с толку.

Папитос, которая с утра получила изрядную трепку за то, что купила на базаре несвежую мерлузу, опасалась, что хозяйка по-прежнему не в духе и, дрожа от страха, следила за ее руками. Однако донья Лупе уже сменила гнев на милость: ее дурное настроение было вытеснено величайшим изумлением, которое она пережила всего час назад.

-Послушай, Папитос, - сказала она. - Хорошенько запомни, что я тебе скажу. Сейчас я снова должна уйти. А ты покормишь обедом сеньорито Николаса и сеньорито Макси, хотя он наверняка придет домой позже брата. Послушай меня внимательно и сделай все в точности, как я скажу. Подашь священнику на обед ту самую несвежую мерлузу - помнишь, ту, что ты сегодня утром принесла с базара? Она еще так невыносимо воняла... Ничего, положишь побольше соли, как следует обваляешь в муке и зажаришь, он и не заметит - тот еще крокодил, сожрет все, что ни дай! На сладкое подашь ему варенье из орехов - знаешь, из той заплесневелой банки? Подашь ее на стол, да погляди сперва, если наверху плесень - убери. Все равно это варенье никто другой есть не станет, оно совсем забродило... Если сеньорито Макси вернется раньше - подашь ему на обед две телячьи котлеты, только прожарь их как следует. А на сладкое - то печенье, что я купила сегодня утром, и мармелад из айвы, с которым я всегда пью чай. Смотри, не перепутай!

Донья Лупе не сомневалась, что маленькая мартышка, польщенная таким доверием, исполнит все ее указания в непререкаемой точности. Уж она-то хорошо знала свою подопечную! К тому же Папитос с ее проказливым умишком и сама будет рада подшутить над сеньорито Николасом, и уже наверняка прикидывает, сколько соли она забухает в злосчастную мерлузу.

Какое-то время донья Лупе еще посидела в своем кресле, подперев щеку ладонью и думая о чем-то своем. Она еще не пришла в себя от недавнего изумления, и ей требовалось время, чтобы хорошенько обо всем подумать. Например, о Фортунате, чье возвращение принесло семье целую тысячу дуро. Или о том, как повыгоднее вложить эти деньги. Она все еще не верила в такую удачу. Сперва, будучи особой весьма подозрительной, она могла бы подумать, что эти деньги - фальшивые. Но нет, они были самыми что ни на есть настоящими - вот, как солнце в небе! Она была в этом совершенно уверена - не столько даже потому, что не сомневалась в честности Фейхоо, сколько благодаря своему чутью и опыту: уж она-то, донья Лупе, знала, как отличить настоящие деньги от фальшивых. К тому же, Фортуната намекнула, что у нее есть еще и акции в Банке - правда, не сказала, на какую сумму. И откуда только у нее такое богатство? От Хуанито Санта-Круса?.. Или от Фейхоо?.. Всего забавнее было то, что донья Лупе, охваченная приступом внезапной терпимости по отношению к невестке, все же пыталась убедить себя, что эти деньги достались ей более благопристойным путем. Да, воистину, звонкая монета может превратить в непорочного ангела любую блудницу... "А впрочем, - сказала сама себе донья Лупе, - разве не могла она и в самом деле искренне раскаяться? Конечно, могла... Но вот чего я не могу понять: в прошлый раз Фейхоо сказал, что она совсем нищая, что у нее совсем не осталось денег, сущие крохи... Ну, если это называется - крохи... Будем рассуждать проще: обдумаем все спокойно и не будем торопиться. В конце концов, жестоко и несправедливо обвинять человека, не выслушав его. А уж заранее думать о нем самое плохое - так и вовсе настоящее варварство... А впрочем, я засиделась; чего доброго, опоздаю, и дон Франсиско уйдет куда-нибудь. Ау ж он-то знает, что делать со всем этим... дерьмом.

Когда она спускалась по лестнице, ее мысли приняли несколько иной оборот:
"Но как же все-таки она хороша!.. Просто ужас до чего хороша! А как скромно себя держит... Уж она-то не станет сгоряча бить посуду! Она чуть сознания не лишилась, когда меня увидела... И ведь это никак не может быть подделкой: она и писать-то едва научилась, где уж ей документы подделывать. Но вот что касается манер - наверняка она успела позабыть все, чему ее научили... придется начать все заново... Но мы с ней хорошо понимаем друг друга. Итак, ни единого слова о том, что случилось в минувшем году. Нет ничего хуже, чем ворошить прошлое..."

Через три часа донья Лупе вернулась домой. Николас к тому времени уже поел и удалился, а Максимилиано заканчивал свой обед. Первым делом хозяйка спросила у Папитос, исполнила ли та ее распоряжения.

-Ни кусочка не осталось, - ответила девушка, показывая хозяйке блюдо, на котором прежде лежала злосчастная мерлуза.

-И что он о ней сказал?

-Он не мог ничего сказать, потому что рот у него был все время занят - жеванием и глотанием.

Донья Лупе молча улыбнулась. Затем, удостоверившись, что обед для Максимилиано был подан в полном соответствии с ее распоряжениями, она переоделась и велела подать обед для себя, который был самым скромным. Когда она вошла в столовую, Макси там уже не было, а полчаса спустя она обнаружила племянника в его комнате: он сидел без света у себя за столом, склонив голову на руки и вцепившись ими в свои и без того жидкие волосы, как будто хотел вырвать их напрочь. Видя племянника в столь глубокой печали, сеньора тетя поспешила его утешить:
-Ничего, дружок, не грусти. Не надо принимать так близко к сердцу... Все образуется, вот увидишь. Как говорится, коней на переправе не меняют.

-И что же, вы ее видели? - спросил Макси, резко обернувшись и глядя на тетку испуганными глазами.

-Да, видела... По-моему, у тебя кружится голова... Ну, конечно, кружиится. Успокойся, ничего страшного не случилось. Да, я ее видела, и она меня не съела. Все та же неопытная глупышка, что и была.

-Она сильно подурнела?

-Подурнела? Ну что ты! Она красива, как никогда. Глаза так и сияют, что твои звезды в небе, а иные несчастные так и падают замертво от этого сияния.

-Но тогда, наверное, она бедна? Нуждается? - спросил парень, беспокойно ерзая на стуле. - Я не могу этого допустить...

-Не могу сказать, что она голодает... Хотя... В ее положении трудно быть очень уж богатой. Например, сегодня на завтрак она не ела ничего, кроме кусочка вчерашнего хлеба и чашечки шоколада, а на обед - крошечный шматочек требухи.

-О Боже! И вы так спокойно говорите об этом?

-Может быть, она и в самом деле раскаялась, - вздохнула вдова с той наивной убежденностью в голосе, какую всегда на себя напускала, когда хотела обвести вокруг пальца доверчивого племянника. В такие минуты более всего она напоминала кошку, играющую с бумажным комочком.

-Честно говоря, тетушка, как бы она ни голодала, я все равно ее не прощу. Не могу простить... Говорю вам со всей серьезностью: я никогда ее не прощу. Никогда, никогда, никогда.

-Я тебе уже говорила, что неразумно говорить "никогда", если дело касается человеческих взаимоотношений. Да еще с таким напором, едва люной не брызгая... Вспомни хотя бы славного дона Хуана Прима, и чем закончились все его "никогда".

-Но я не дон Хуан Прим, и со мной такое не пройдет... Уж я-то знаю, что говорю... И поскольку это все же мое дело, то я вам говорю: я не приму ее назад... Но дело не в этом. Я, конечно, ее не прощу, но мне все же больно думать, что она голодает. Я думаю, ей нужна помощь.

-Разумеется, нужна, поэтому я пойду туда снова. Но ты знаешь, о чем я подумала? Почему бы вместо меня не пойти тебе?

-Мне? - воскликнул молодой человек, ероша свои несчастные волосы.

-Да, тебе. Потому что ты обладаешь редким талантом самую сложную ситуацию обращать всем на пользу. А ведь это очень деликатный вопрос, и тут я ничего не могу тебе посоветовать. В конце концов, ты уже не ребенок, и должен сам принимать решения.

-Я7 Чтобы я туда пошел? - повторил молодой фармацевт, которого одна мысль о подобном вгоняла в холодный пот.

-Да, ты. Оставь свои сомнения и страхи. Если ты чего-то хочешь, ты всегда этого добиваешься.

-У меня нет времени, - сказал Рубин, хватаясь за первую попавшуюся отговорку.

Донья Лупе еще раз настойчиво повторила, что он должен решить этот вопрос, повидаться с Фортунатой, а там уже судить по совести, заслуживает она прощения или нет. В конце концов она до такой степени его допекла, что бедному парню не осталось ничего другого, как уступить. На другой день, выйдя из аптеки, он направил свои стопы на улицу Табернильяс, полумертвый от страха, с ужасом думая, что же он ей скажет, и сможет ли вообще хоть что-то сказать, потому что от волнения у него перехватило горло, и язык прилип к гортани. Когда же он добрался наконец до заветного дома, его охватил такой ужас, что он опрометью бросился прочь, как можно дальше от этого дома и этого квартала...

Тем не менее, на следующий день он пришел туда снова, и на этот раз даже смог заставить себя войти в подъезд, но, оказавшись перед лестницей, ведущей наверх, застыл, как вкопанный. Сама мысль о том, чтобы подняться по ней, приводила его в ужас, и все слова, которые он собирался ей сказать, вылетели у него из головы. Некоторое время он постоял у подножия лестницы, сражаясь сам с собой, пока в голову ему не пришла тревожная мысль: "А что, если она сейчас выйдет, спустится по лестнице и увидит меня..."
Представив себе эту картину, он, как ошпаренный, вылетел из подъезда и бросился прочь, не смея оглянуться назад.
Третий день также не принес успеха. В конце концов, ему это надоело, и тогда он решил объясниться с женой в письме. Он размышлял об этом всю дорогу до самой улицы Аве-Мария, и в конце концов решил, что письмо должно быть как можно более суровым, хотя, возможно, непомешает ему и легкий оттенок снисходительности; такой, знаете ли, тонкий привкус милосердия. Он скажет ей, что не может принять ее в свой дом... хотя, возможно, со временем... если она докажет на деле свое раскаяние... Короче говоря, послание должно получиться настоящим произведением эпистолярного жанра. Воодушевленный этими мыслями, он вошел в дом и, собираясь пройти в гостиную, вдруг услышал голос тети, приглашающей его войти. Услышав этот голос, он словно почувствовал укол в сердце. Он вошел в гостиную, и... Боже всемилостывый, только тебе под силу сделать невозможное возможным!
Он увидел в гостиной Фортунату; она стояла, опустив голову, словно ожидая приговора.

Только чудом Максимилиано не свалился на месте; он лишь ахнул и застыл, словно статуя. Она тоже не сказала ни слова и по-прежнему не поднимала глаз, словно веки ее налились свинцом. Наконец, молодой человек, сам не свой от потрясения, все-таки решился заговорить. Он пробормотал что-то несвязное, вроде:
-Добрый вечер... Мне кажется... Что вы хотите этим сказать, тетя?..

-Ну что ты, я ничего не хочу этим сказать, - заявила донья Лупе, принимая величественную позу, которой позавидовал бы любой судья. - Единственное, что я позволила себе сделать - это привести ее сюда, чтобы вы могли встретиться друг с другом лицом к лицу... Садись, Фортуната.

Максимилиано, хоть и был ошарашен столь мистическим появлением в доме своей блудной жены, все же был твердо намерен стоять на своем.
-Я полагаю, ваше решение несколько преждевременно, - сухо сказал он, после чего вышел из гостиной.

Однако вскоре тетя разыскала его в кабинете и снова подступила с уговорами:
-Это даже хорошо, что ты так твердо стоишь на своем, - начала она. - Но вот наши обстоятельства... Слишком много возникает неудобств: напремер, такой насущный вопрос, как ежедневное питание - или ты не согласен? И как ты считаешь, по средствам ли нам содержать сразу два дома?

Однако парень пребывал в таком возмущении, что его ум был просто не в состоянии вместить подобные доводы. Ему было совершенно неважно, сколько домов содержать: два, три, десять, да хоть четыре тысячи.
-Ах, оставьте меня, - отмахнулся он, жалобно всхлипнув. - Видно, сам Бог меня покинул...

-Так вот, раз уж она все равно уже здесь, так пусть и остается, - прошептала донья Лупе. - Поселим ее в маленькой комнатушке - в той, что рядом с моей. И все, хватит об этом! Подумать только, и почему я всегда должна разбирать чьи-то дрязги?... Знаешь, что я тебе скажу? Можете теперь делать что хотите - ругаться, ссориться, выяснять отношения, а с меня хватит. Я умываю руки. Так что нечего втягивать меня в ваши реверансы. Не хотите мириться - ваше дело, не любите друг друга - в добрый час. Я уже достаточно сделала для вас, а дальше сами разбирайтесь, можете вы жить в мире или не можете. Только Бога ради, оставьте меня в покое, мне эта головная боль ни к чему. Если через несколько дней вы не придете к компромиссу - значит, между вами все кончено. Только не причиняйте мне новой головной боли, очень вас прошу!

Последние слова она произнесла вслух уже в прихожей, где их могли слышать и Папитос с одного конца дома, и Фортуната - с другого.
С того самого дня Фортуната оставалась в доме мужа, и теперь ее положение было уж не столь шатким, как вначале; во всяком, случае, муж начал с ней разговаривать, да и Николас за столом старался поддерживать беседу. Правда, на другой день после своего возвращения Форутната заявила донье Лупе, что уходит, чем ввергла бедную сеньору в такое отчаяние, что та принялась бегать по комнате. заламывая руки и крича:
-О, Боже, за что мне такое наказание! Сил моих больше нет! Да делайте вы все, что хотите, а с меня хватит!
Услышав эти стенания, блудная жена решила остаться дома.
На третий день Макси, хранивший до сих пор угрюмое молчание, начал ронять отдельные слова; даже не слова, а целые фразы, и отношения между супругами, прежде совершенно ледяные, сделались чуть теплее. Под конец он даже позволил себе несколько расслабиться. На пятый день он даже улыбнулся жене, а на шестой уже ей что-то рассказывал, а она его внимательно слушала. На седьмой день Макси почувствовал, что ему и самому хочется с ней поговорить за столом; на восьмой день он похлопал ее по плечу, на девятый сеньора де Рубин заботливо напомнила мужу, чтобы тот потеплее оделся, выходя из дома, а на десятый они уединились в темном углу гостиной и секретничали там целых пятнадцать минут. На одиннадцатый день Макси, вернувшись с работы, пожал ей руку, а на двенадцатый донья Лупе объявила тоном священника, возглашающего "Алилуйя":
-О, Боже, ну за что мне вся эта головная боль? Сколько можно таращиться друг на друга голодными глазами и пускать слюни? Если уж вы решили помириться, то зачем поднимать такой шум? Делайте со мной, что хотите, но мне этого не понять...

Вот так и произошло это возрождение заблудшей души - возрождение к новой добропорядочной жизни. Никто не заметил, как это произошло; такое нередко можно наблюдать как в истории отдельных семей, так и целых народов: события, которые на первый взгляд кажутся незначительными, впоследствии оказываются судьбоносными. И ни один мудрец не в силах предугадать, какое из этих ничтожных как будто бы происшествий сыграет фатальную роль в ходе истории, ибо, даже если мы порой и чувствуем что-то, не в нашей власти постигнуть работу тайного механизма нашей судьбы.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118289

Переводчики: passiflora