Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

В тот же вечер они отправились на улицу Вариедадес, которая находилась в двух шагах от улицы Аве-Мария. Еще одним преимуществом этого района перед Чамбери было то, что здесь можно было перекусить или выпить чашечку кофе в двух шагах от дома, не отправляясь для этого за несколько миль пешком или на трамвае.
Фортуната не любила бывать ни в театре, ни в других публичных местах. Под посторонними взглядами она чувствовала себя неуютно, и, хотя в действительности мао кому было до нее дело, ей казалось, что все вокруг таращатся на нее, а стоит ей отвернуться - начинают неблагосклонно перешептываться у нее за спиной. К сожалению, в этом была доля истины. Многие мужчины и в самом деле бросали на нее восхищенные взгляды, а кое-кто и вправду сплетничал у нее за спиной, причем, эти сплетни зачастую не имели ничего общего с действительностью.
Другой причиной ее нелюбви к театру и публичным местам был страх встретить там знакомых, с которыми она совершенно не представляла, как себя вести.

Куда как с большим удовольствием она посидела бы дома. Конечно, бывали в ее жизни и более счастливые дни, но таких спокойных, похалуй, не было никогда. Были в ее жизни дни, словно целиком состоявшие из божественного света; потом их неизменно сменяли другие, наполненные беспроглядным мраком. Но никогда не знала она прежде столь теплого благодатного течения времени; не беспроглядный мрак и не сияние солнца, а скорее полутень, не иссушающий зной и не лютый холод, а ровное уютное тепло. Они очень хорошо поладили с доньей Лупе, но вот муж с каждым днем вел себя все более странно, и это ее тревожило. Нельзя сказать, что она его полюбила - во всяком случае, не так, как она понимала слово "любить"; но теперь она прониклась к нему братской - или, вернее, сестринской нежностью. Конечно, он не был и не мог быть тем человеком, за которого эта женщина могла бы отдать жизнь и была бы счастлива принести эту жертву; но он был тем, кому она желала счастья и благополучия. У нее было странное ощущение, будто она оказалась в какой-то далекой стране, куда занес ее ветер странствий; и теперь она твердо настроилась полюбить своего мужа и прожить жизнь рядом с ним, не мечтая более о несбыточном и не желая ничего лучшего.
Вместе с тем, Фортуната не имела привычки отлынивать от домашних обязанностей; напротив, она даже старалась взвалить на себя как можно больше работы, ведь именно работа помогала ей сохранять душевное равновесие; пребывая в этом равновесии, не зная ни радостей, ни страданий, сердце ее дремало, словно успокоенное чудодейственным бальзамом. Она теперь часто вспоминала о том разговоре с добрым Фейхоо, где он говорил ей о тех двух вариантах, по которым может пойти ее жизнь, и думала, что же будет, если жизнь ее пойдет по первому варианту. Сможет ли она обуздать себя и примириться с этой жизнью без любви, мечтая при этом совсем о другой жизни - пусть и менее достойной, но зато более сладкой?

А Максимилиано, напротив, никак не мог совладать со своим беспокойством. У него не было никаких причин подозревать в чем-то свою жену, чье поведение было теперь вполне безупречным. Они с доньей Лупе уговорились, что Фортуната ни при каких обстоятельствах не должна выходить на улицу в одиночестве, и теперь оба следили за тем, чтобы это правило неукоснительно исполнялось. Но он все равно никак не мог успокоиться. Кроме всего прочего, он мечтал иметь детей. Тому были две причины: первая - он считал, что появление ребенка крепче привяджет к нему супругу и добавит ей забот, так что ей станет не до амуров; и вторая - он надеялся, что материнство хоть немножко приглушит ее ослепительную красоту, которая с каждым днем расцветала все пышнее. Контраст между ее красотой и собственным уродством чрезвычайно угнетал бедного парня, и он прилагал воистину титанические усилия, доходившие порой до нелепости, чтобы хоть как-то сгладить впечатление. Он начал ходить на высоких каблуках и старался одеваться по последней моде - в том самом стиле, в каком одеваются настоящий денди. К сожалению, хотя Фортуната и старалась не слишком щеголять, контраст между супругами все равно бросался в глаза с первого взгляда. При этом Макси видел, как рада была бы его супруга подчеркнуть свою красоту, пусть и не гоняясь при этом за модой, но предпочитал, чтобы она делала это дома: во-первых, для него это было своеобразнной игрой, как будто у него сразу две жены; а-во вторых, ему не хотелось, чтобы на нее слишком заглядывались посторонние мужчины.

После примирения с супругой душа его совершенно излечилась от обиды и ненависти, и он без сожаления выкинул из головы свои философские бредни. Весь его недавний аскетизм и рассуждения о Боге в себе самом оказались не более чем плодом мимолетной печали. А тут как раз подошли экзамены, и он с новой силой взялся грызть гранит науки, в очередной раз подтверждая всем известную истину, что студенты начинают по-настоящему учиться лишь в пору экзаменов. Кроме того, его новая должность в аптеке требовала обширных знаний по химии и фармацевтике, и он с самым истовым усердием погрузился в изучение этих наук. Донья Лупе пророчила, что он непременно прославится, станет основателем нового течения в науке или, по меньшей мере, сделает какое-нибудь чудо-открытие; однако он был с ней не согласен, ибо считал, что стезя ученого - не для него. На этой почве между тетей и племянником порой разыгрывались настоящие баталии.
-Ну что такого ужасного в том, что ты изобретешь какую-нибудь чудесную таблетку? - говорила она. - Или пилюлю? Или, на худой конец, микстуру? И что плохого в том, что на пузырьке этой микстуры мы сможем прочесть твое имя?
-Пилюли от универсальные на растительной основе, - торжественно продекламировала она. - Или на животной, неважно... От доктора Рубина... Панацея против всех болезней, от чахотки до собачьего бешенства... А самое главное - сделать яркую нарядную этикетку с твоим портретом... Нет, ты непременно должен придумать эту этикетку. Ну, а если не ты, то придумаю я... Фортуната, девочка, скажи ему, чтобы он придумал этикетку, уговори его... Только представь, сколько денег вы сможете заработать!

Иногда Фортуната виделась с сеньором де Фейхоо, который наносил ей визиты, церемонно просиживая в гостиной около часа и разговаривая больше с сеньорой де Хауреги, чем с сеньорой де Рубин. Этот славный старик выглядел чрезвычайно довольным; однако с каждым днем его все больше мучили боли, и уже в апреле он не выходил на улицу без сопровождения слуги. Во время одного из визитов он смог поговорить с ней наедине - и в этой беседе было столько родственного тепла, что Фортуната чуть не заплакала от умиления. Все было так хорошо, и она уже почти поверила в правильность его советов и наставлений.
Что же касается Макси, то дружба жены с Фейхоо ему не слишком нравилась, причем, он сам не мог понять, почему. Кстати говоря, и саму Фортунату визиты дона Эваристо уже через месяц начали угнетать. Нет, она по-прежнему питала к нему уважение, признательность и - что там говорить - истинно дочернюю любовь; но, в то же время, присутствие в доме бывшего покровителя было для нее, словно бельмо на глазу. "Неужели это правда, - думала она, - все то, что он мне говорил о тех злодействах, которыми полна человеческая жизнь?.. Какие ужасные вещи он говорил - нет, какие ужасные вещи!.. Будто бы есть мир, который мы видим, а есть другой, внутренний, тайный, скрытый от наших глаз... И будто бы тот мир, что внутри, правит тем, что снаружи... Ну, как стенные часы: мы видим, как стрелки бегут по кругу, но механизма, управляющего их бегом, мы не видим, он скрыт внутри часов..."

Под вечер пришла донья Лупеи долго вытирала ноги о коврик возле соседней двери.
-Послушай, - сказала она затем Фортунате, снимая пальто. - Сегодня я узнала, что Маурисия умирает. Бедная женщина! Мы должны навестить ее. Это недалеко: на улице Мира-дель-Рио.
Эту новость донья Лупе узнала от своей подруги Каста-Морено, которой, в свою очередь, сообщил об этом Кандидо Саманьего. Донья Гильермина забрала Маурисию из больницы и перевезла ее в дом сестры, где за ней присматривал врач Главного благотворительного общества и Дамского комитета. Несчастная грешница, чрезвычайно тронутая такой заботой и вниманием доньи Гильермины, а еще больше - близостью смерти, совершенно переменилась. Демон безумия покинул ее, она полностью раскаялась во всех смыслах этого слова и заявила, что желает попросить прощения у всех, кого когда-либо обидела, и умереть доброй католичкой в полном смирении и благочестии, если, конечно, это для нее теперь возможно.
-И я скажу тебе, что, если это правда, как бы не пришлось арендовать балконы, чтобы посмотреть на такое зрелище - благгочестивую кончину Маурисии. Короче, завтра мы идем туда.

Донья Лупе собиралась навестить Маурисию не только из милосердия. Дело в том, что с каждым днем она все больше восхищалась Гильерминой. Пусть даже она восхищалась больше ее родословной, нежели ее личными качествами, но при этом отдавала должное и достоинствам самой Гильермины, о всего больше ценила то, что столь важная персона, при всей своей святости, не пыталась воротить от нее нос, как другие сеньоры. В конце концов, разве не была донья Лупе такой же благородной дамой? Обо всем об этом она частенько беседовала с доньей Каста-Морено, которая вместе с двумя дочерьми приходила к ней в гости по вечерам, и тогда вдова Хауреги и вдова Саманьего с нескрываемым удовольствием перемывали косточки Гильермине. Ведь Гильермина приходилась Морено хоть и весьма дальней, но все же родственницей. Самолюбию доньи Лупе весьма льстило, когда благотворительница выпрашивала у нее пожертвования для своих бедняков; ростовщица была настолько польщена таким вниманием к своей особе, что ей не оставалось ничего другого, кроме как расстаться с некоторой частью своего имущества, пусть даже это и была самая негодная ветошь.

На следующее утро, собираясь выйти из дома, донья Лупе сначала хотела надеть бархатное пальто, но потом поняла, что это - глупая затея. На улице было сыро, весь день шел дождь, и оно неизбежно оказалось бы забрызганным, не говоря уже о том, что столь роскошный наряд совершенно не отвечал ни цели ее визита, ни месту, куда она направлялась. Гораздо больше к случаю подходило простое темное пальто или непромокаемый плащ. Фортунате она тоже велела одеться как можно попроще, и та оделась даже чересчур скромно, так что стала похожа скорее на служанку, чем на сеньору.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118291

Переводчики: passiflora