Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть VI. Naturalismo espiritual. Глава 1.

Часть VI. Духовный натурализм
Глава первая

По дороге на улицу Мира-эль-Рио они встретили Севериану, которую донья Лупе уже видела несколько раз. Она шла из аптеки, неся пузырек с лекарством, по старому обычаю, завязанный бумагой. Донья Лупе спросила, можно ли им навестить ее сестру; та с удовольствием пригласила их к себе в дом и тут же повела сначала через грязный подъезд, затем - вверх по еще более грязной винтовой лестнице, и, наконец, по коридору до самых своих комнат. Как мы уже знаем, Севериана была одной из самых благопристойных и опрятных жилиц этого квартала, на деле доказывая, что даже в таком месте можно жить пусть не шикарно, но, во всяком случае, вполне достойно. Она жила вместе с доньей Фуэнсантой, вдовой коменданта, и их жилище было вполне достойно столь почтенной особы: Оно состояло из двух небольших комнат, каждая - с окном, выходящим на улицу. В одну из этих комнат вела небольшая прихожая, где помещалось корыто для стирки белья и дверь в кухню, в которую, кстати, вели а другая дверь из общего коридора. Две маленькие уютные внутренние комнаты довершали картину.
Когда Гильермина, принявшая большое участие в судьбе Маурисии, в третий раз предложила Севериане забрать сестру из больнице и даже сказала, что готова предоставить для нее свой дом, сеньора комендантша любезно предложила для этой достойной особы собственную спальню, передвинув из нее мебель в соседнюю комнату. Таким образом, Маурисию поместили в комнате комендантши, и Севериана поставила там ее кровать; другая комната, по-прежнему служившая гостиной, была обставлена даже с некоторой претензией на роскошь. Здесь стояли новенькие викторианские кресла, а также диван и покрытый клеенкой стол, на котором стояли свадебная фотография Северианы с мужем в рамке из двух переплетенных сердец, а также портреты ее деверей-военнослужащих и коралл из Нумансии. Еще здесь был тщательно вычищенный коврик в желто-красных узорах, без единой дырки, и наконец, несколько старинных гравюр, приобретенных в Растро за бесценок. Они были великолепны, эти гравюры, помещенные в рамки из красного дерева, несмотря на то, что совсем выцвели от старости и покрылись пятнами. Изображенные на них сцены не имели ничего общего с Испанией; они представляли битвы Наполеона I, и относились, видимо, к той же эпохе, что и знаменитые портреты работы Ораса Верне и барона Гро. Ну кто, скажите, не видел "Наполеона в Эйлау", "Наполеона в Йене", "Бонапарта в Арколе", "Бонапарта в Аустерлице" и, наконец, "Прощания в Фонтенбло"?

Донья Лупе и Фортуната проследовали за Северианой в комнату больной, сидевшей на кровати. Ее волосы были коротко острижены: это пришлось сделать, чтобы должным образом обработать рану на голове. Ее римский профиль сделался еще более характерным: нос заострился, сильнее выдвинулась нижняя челюсть, а глаза казались совсем огромными на исхудавшем лице. Изящные губы теперь были разбиты и потеряли форму, словно какой-то варвар нанес кощунственной рукой удар по лицу статуи, повергнув в руины то, что прежде восхищало взор. Под глазами залегли огромные темные круги; левая бровь нависала козырьком над этими глазами - лихорадочно блестящими, по-прежнему красивыми. Более того, теперь они горели еще жарче из-под распухших лиловых век; в них словно таилась какая-то загадка. О, эти прямые черные брови, этот широкий лоб, на который падала спутанная копна черных волос... Короче говоря, это была ла Дура, и теперь она более, чем когда-либо напоминала Наполеона на острове святой Елены с картин и фресок.

Когда донья Лупе и Фортуната с ней поздоровались, она с минуту изучала их рассеянным взглядом, словно припоминая, кто же это такие. Затем, наконец, ответила на приветствие. Но что у нее теперь был за голос! Нет, это был все тот же хрипловатый голос Маурисии, но звучал он теперь совсем тихо и до странности безнадежно.
-Боже мой! - прошептала Фортуната, глядя на подругу и слыша ее печальный голос. - Она стала похожей на мужчину...
Тем временем донья Лупе, устроившись в одном из плетеных кресел, произнесла несколько слов утешения, после чего добавила:
-Мы пришли узнать, не нужно ли вам чего... простая формальность, знаете ли... Ну ничего, пусть это послуэит тебе уроком: будешь знать наперед, с кем связываться.

Маурисия повернулась к Фортунате, присевшей возле ее изголовья, и долго смотрела на нее, ни говоря ни слова; затем уставилась в потолок, невнятно бормоча:
-Да... хороша я была тогда... а теперь еще лучше стала...
Потом снова повернулась к подруге с такими словами:

-Послушай меня, покайся, пока не поздно... Только не затягивай надолго, до последней минуты, потому что... тогда тебе не зачтется. Ты далеко не безгрешна, и тебе потребуется слишком много воды и мыла, чтобы отмыться... а еще - хорошая метла и швабра...

Она говорила это с такой искренней убежденностью, что Фортуната при всем желании не смогла бы на нее обидеться. Зато донье Лупе ее наставления показались грубыми и дерзкими. Ей ли, жившей так, как она жила, теперь говорить о чужих грехах? Да, конечно, ее поведение ее невестки было отнюдь не безупречно, но ведь она исправилась, и к прошлому больше нет возврата.
-Мы знаем, что о тебе здесь хорошо заботятся, - сказала донья Лупе, чтобы переменить тему разговора.

-Это все благодаря нашей покровительнице, - пояснила Севериана, стоявшая возле постели больной. - Если бы не она, бедняжка бы совсем пропала. Что за сеньора, настоящий ангел!

-Просто святая! - в восхищении подхватила донья Лупе. - Не побоюсь этого слова, ибо другие слова к ней не подходят...

-Одна беда: она совсем ничего не ест, - сказала Севериана, озабоченно глядя на сестру. - А без еды способны жить только хамелеоны.

-Но ведь она на диете, разве не так?

-Чтобы заставить ее выпить хоть немного бульона, нам приходится давать ей херес... по утрам, чтобы пропихнуть в нее кусочек хлеба, мы даем ей вот столько хереса, на полпальчика; и столько же - вечером, иначе она ничего не ест...

-Ты в самом деле даешь вино... этой пропащей? - встревожилась донья Лупе.

-Так велел доктор, - ответила Севериана. - Он говорит, что это как лекарство. Для приема внутрь - кажется, так он сказал.

-Ты посмотри, что мы тебе принесли! - вступила в разговор Фортуната. - Что ты хочешь скушать? Куриную ножку, или кусочек жареной мерлузы, или, может быть, котлетку?

Но Маурисии от одной только мысли о еде стало худо. Она добела стиснула руки и принялась судорожно глотать ртом воздух, как будто задыхаясь; дышала она с огромным трудом, и вскоре вся покрылась испариной. А вдове Хауреги и ее невестке показалось, что она пытается бороться с охватившим ее приступом кашля. Все три женщины с жалостью смотрели на больную, не в силах облегчить ее страданий.
-Попей водички, - повернулась к ней Фортуната.
Но приступ уже прошел, и несчастная снова заговорила - с большим трудом, через силу глотая ртом воздух после каждого слова.

-Вчера ко мне приводили мою девочку... - похвасталась Маурисия. - Она стала такая хорошенькая, и уже настоящая сеньорита!..

-Но она по-прежнему не с тобой? - спросила сеньора де Рубин.

-Нет, сеньора. Сейчас она в пансионе, - ответила Севериана. - Ее поместили в пансион доньи Виситасьон для юных сеньорит.

-Да... ей гораздо лучше быть там... подальше от меня... Вчера... о, какой позор!.. Она меня даже не узнала... Конечно... мы ведь так давно не виделись... Она меня испугалась... Бедная моя крошка!.. Да, по-настоящему испугалась... Я не похожа на ее маму... ее мама была не такая... У меня теперь не голова, а капустный кочан...

Сзади послышались шаги, и все обернулись в сторону двери. Это была донья Гильермина - как всегда, очень возбужденная, с гоящими щеками, в своей неизменной мериносовой юбке, темной шали и грубых башмаках. Донья Лупе и Фортуната поднялись ей навстречу, и благодетельница поприветствовала их со свойственной ей обходительностью, с какой она обращалась как к королю, так и к последнему нищему. Донья Лупе была уверена, что та ее не узнает, поскольку они встречались до этого лишь один раз и говорили только о приютских делах. Однако, Гильермина не только узнала ее, но даже вспомнила ее имя; она принадлежала к той счастливой породе капитанов, которые помнят в лицо и по имени каждого солдата, с которым поговорили хоть раз.
-Это моя племянница, - представила вдова Фортунату, и Гильермина улыбнулась ей так же приветливо.
-Мне знакомо ваше лицо, - сказала она. - Кажется, я уже видела вас в Лас-Микаэлас... много лет назад...
Затем она склонилась над Маурисией, опершись обеими руками на ее кровать.
-Ну, как ты себя чувствуешь? - спросила она. - Ты что-нибудь ела сегодня? А не ела - так и не надо, это тебе уже не нужно. Завтра ты отправишься прямо к Господу. Ведь ты это понимаешь? А это значит, что ты должна очистить душу. Вот что тебе сейчас нужно. Тебе нужна исповедь и причастие, чтобы душа твоя стала плотью от плоти Господа нашего, и Господь дарует тебе свою благодать... Ты должна приготовиться к встрече с ним. Сегодня вечером падре Нонес придет опять. Он мне сказал, что ты молодец, хорошо исповедалась. Кажется, у вас тут была еще одна табуретка, на которую я могла бы сесть? Или нет?

Маурисия, ошеломленная и смущенная, улыбнулась и кивнула в знак согласия.

Так вот, необходимо тщательно заделать каждую щелку в твоей душе, через которую мог бы пробраться дьявол, - произнесла святая женщина, поглаживая себя по подбородку. - Итак, ты уже знаешь... завтра у тебя будет большой праздник... Вот представь... Завтра тебя посетит тот, кто создал Небо и Землю... Да, он посетит тебя завтра, хотя ты, возможно, этого и не заслуживаешь... Но, заслужила ты это или нет, но он придет; и уж ему-то лучше знать, что для тебя лучше.

Все четыре женщины были поражены той искренней живостью, той горячей убежденностью, с какой Гильермина все это говорила. По щекам Северианы скатились две слезы, а Фортуната прониклась к этой женщине таким благоговением, что готова была поцеловать подол ее платья.
"И почему говорят, что в мире не осталось хорших людей? - думала она. - А эта женщина? Пожертвовать всем, отдать все, что у нее было - дом, родных, любовь, счастье, собственную молодость - и все ради того, чтобы всю свою жизнь возиться с нищими!.." Ей было страшно даже представить ту пропасть, которая отделяла ее от этой сеньоры; эта пропасть была поистине бездонной. Даже если святые порой и грешат, эта женщина сделала людям столько добра, что давно уже искупила все свои грехи. Фортуната знала, этим двум душам - ее собственной, грешной, и праведной - этой женщины, не сойтись никогда.

Между тем, благодетельница, принимавшая самое живое участие в приготовлениях к церемонии, принялась отдавать распоряжения Севериане.
-Вот здесь поставь столик из той комнаты, а на него - алтарь. Распятие я пришлю свое собственное, но нужны еще цветы... Необходимо также постелить ей чистое белье, и как можно лучше украсить комнату.

С этими словами она вышла в гостиную следом за доньей Лупе, которой не терпелось с ней поговорить.
-Мы будем рады прийти завтра, - сказала донья Лупе. - Я очень ценю Маурисию. Если бы не проклятое пьянство, она была бы хорошей женой - работящей, верной... Но вы мне вот что скажите: ведь ночью нужно будет за ней присмотреть. Я вполне могла бы остаться здесь этой ночью, или моя племянница..."

Да благословит вас Господь, - ответила Гильермина, - Благословит и наградит. Конечно, побудьте сегодня здесь вместе с Северианой. Прошлой ночью возле больной дежурили мы с комендантшей. Для этого нужны по меньшей мере два человека, потому что, когда с ней случается припадок, она начинает так биться в конвульсиях, что только вдвоем и можно ее удержать, да и то с Божьей помощью.

-Воистину, сеньора, - заявила донья Лупе, - пример, который вы нам подаете, побуждает нас всех стать лучше, чем мы были бы, если бы вас не было.

Эта столь тщательно подготовленная ода вызвала у Гильермины лишь смех. Потом она все же поблагодарила донью Лупе за добрые слова, но все же не спешила с ней согласиться.

-Пример, который я подаю! - усмехнулась она. - Как бы мне хотелось, чтобы это было так. Ах, дорогая моя сеньора, мне необходимо еще самой многому научиться, прежде чем поучать других.

-Что вы такое говорите? - воскликнула донья Лупе. - Разве это плохо, что другие вас считают образцом добродетели и стремятся подражать вам даже в мелочах? Ну же, дорогая, не надо скромничать!

-Ах, оставьте, оставьте! - отмахнулась Гильермина. - Вы сами еще большая скромница. Один Бог ведает, сколько добрых дел вы сделали на своем веку: той же Маурисии, например... А теперь вы хотите приписать все мне.

-Я? О, Боже правый! Нет, я не хочу сказать, что на моем счету нет совсем никаких добрых дел; но сравнить меня с вами... Ради Бога, сеньора, замолчите.

-В конце концов, не нам судить, кто сколько грешит, или вы не согласны? - сказала благотворительница, соединяя в этой фразе учтивость и скромность и лукаво прищуриваясь. - Мой девиз таков: пусть каждый делает, что может, а там Господь рассудит.

-Вот и я тоже так думаю...

-А теперь я, к сожалению, должна вас покинуть: у меня еще много дел. Ну, до завтра; не скучайте.

Между тем, Севериана вышла на кухню, и сеньора де Рубин осталась наедине с больной. Она как раз поправляла ей подушки, когда Маурисия вдруг заглянула ей в глаза. Фортуната всегда питала необъяснимую симпатию к этой женщине, пусть даже та и была столь непутевой, а потом и вовсе сошла с ума. Быть может, Фортуната чувствовала в ней родственную душу, такую же грешную, как она сама? Так или иначе, Маурисия необоримо ее притягивала; она где-то слышала, что это называется влечением сердца; в ее мозгу неустанно звучало ее имя, словно его произносили чьи-то незримые уста. Сколько раз девушка пыталась понять природу той непостижимой власти, которую имела над ней подруга, но так и не находила ответа. Видимо ответ лежал где-то в духовных сферах, неподвластных человеческому уму, и знать его мог один Господь Бог.

Маурисия выглядела тихой и печальной.
-Потрясающая сеньора! - воскликнула Фортуната. - Просто не верится, что ее, как и нас всех, родила земная женщина.

-Бьюсь об заклад, что нет, - ответила ла Дура. - Какая женщина!.. В тот день, когда я навела шороху у этих пуританок, в меня словно бес вселился... Страшно подумать, что я тогда натворила!.. - здесь у нее с языка едва не сорвалось привычное ругательство; однако она овладела собой, вовремя вспомнив, что теперь ей никак нельзя ругаться; но каких же мучений стоило ей воздержаться от привычных словечек!
-А она... - продолжала Маурисия. - Она вела себя так, словно я назвала ее красавицей... Другой такой ты нигде не встретишь... Она перевезла меня сюда и заботится обо мне - о, как же она обо мне заботится... Да чтоб... Я не знаю, как сказать, просто не нахожу слов... Ах, чего только она не делает для меня... Она - словно бы родная сестра Назарянина; просто из головы не выходит... Вспомни, сколько она делала для нас, как она о нас заботилась... а мы исподтишка смеялись над ней... Ни одна из нас недостойна снимать с нее ботинки... С нее и с другой такой же... обе они той же породы, что Иисус Христос...

-И кто же та, другая? - спросила Фортуната.

-Ее подружка, та самая, что присматривает за моей девочкой.

Фортуната оглянулась, и сердце ее зашлось от волнения, а глаза заволокла непроглядная мгла...
-Хасинта! - ахнула она. - Зачем она приходит сюда? Что ей здесь надо?

-Вчера она тоже приходила. Приводила ко мне мою девочку. Ты не поверишь, но, когда она вошла, вся комната озарилась неземным светом.

Фортунате от этих слов захотелось бежать, куда глаза глядят.

-Ты все еще злишься на нее? - спросила Маурисия. - Ах, какая ты нехорошая! Прости ее, она не заслуживает такого отношения. Да, она забрала твоего мужчину, но ведь здесь не было ее вины. Вот ведь задница!... Ах, прости! Это нехорошее слово, пусть бы уж сидело внутри; так нет же, вырвалось... Так вот, девочка, не будь такой букой... Не знаю, поверишь ты мне или нет, но однажды настанет день, когда этот твой дон Хуан снова полюбит тебя... Я это вижу, как наяву. Перед лицом смерти многое открывается, многое становится понятным; смерть многое открывает, знаешь ли... И я тебе говорю, что однажды этот твой сеньор вернется к тебе. Это закон мироздания, девочка, тот самый закон, который никто не может отменить... Я тебе больше скажу: для Хасинты он ничего не значит. То есть, она нисколько его не любит... Эти богатые жены, которые как сыр в масле катаются, нисколько не любят своих мужей... Они любят других... Нет, я не имею в виду Хасинту, Бог меня слышит, и он знает, что она - просто ангел, сделавший столько добра...

Фортуната ничего не ответила. Больная наклонилась к самому ее уху и тоном проповедника-евангелиста произнесла:
-Покайся, девочка, не откладывай надолго. Покайся во всем, ведь любить человека, который покинул тебя - это не грех, кто бы что ни говорил... Ведь это не воровство, не предательство, не обман... Это - любовь, глоток свежего воздуха... И все же это - падение... Но если ты покаешься, для тебя откроются врата в Царствие небесное, и никто не сможет этого у тебя отнять...

Она хотела сказать что-то еще, но не успела: в комнату вошла донья Лупе и заявила, что пора уходить; было уже довольно поздно, а им нужно было еще кое-куда зайти по дороге домой. Они простились с хозяевами, пообещав вернуться на следующий день, и вышли на улицу. По дороге домой водва Хауреги завела речь о Гильермине:
-Эта женщина - просто солнышко ясное; когда она ухаживала за Маурисией, я поневоле подумала: она просто святая... Маурисия задолжала мне пятьдесят три реала. Ты не поверишь, но я простила ей долг; больше того, я была бы рада, если бы она задолжала мне по меньшей мере двести реалов, чтобы я могла ей их тоже простить.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118292

Переводчики: passiflora