Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Заветный час приближался, и со двора доносился шум толпы, похожий на тот, что стоит в театре перед началом спектакля; этот шум всегда сопровождает большие торжества. Народ, одолеваемый неистребимым любопытством, толпился у самого подъезда. Внутрь никто не входил, но возле самых дверей собрались дети со всего квартала, каждый их них надеялся, что ему удастся-таки просочиться внутрь и поглазеть на церемонию.
Гильермина носилась по всему дому, от дверей подъезда до комнаты Северианы, раздавая всем указания, тщательно проверяя, чтобы везде был порядок, и чтобы все жильцы обоего пола были прилично одеты.
Из церкви пришел служка, принеся с собой целую охапку свечей.

В той части коридора, откуда должны были прийти святые дары, она приказала выстроиться девушкам с повязанными на талии платками, и велела раздать им свечи. Об этом тоже должна была позаботиться комендантша, что как раз побежала в дом напротив, из окна которого, не смолкая, доносились звуки треклятого фортепьяно, на котором кто-то наигрывал всевозможные польки, хоты, кадрили, и среди прочего - фривольную песенку про милашку Лолу. Комендантша потребовала немедленно прекратить игру, заявив, что тренькать на фортепьяно в такую минуту - просто кощунство, и что подобного безобразия она никак не потерпит. Святая женщина сказала, что их не должно волновать, что происходит снаружи, но проклятая музыка действительно очень мешала, нарушая торжественную атмосферу церемонии, поскольку игрались в основном танцевальные мелодии, от которых иные готовы были пуститься в пляс. Так что в конце концов сама Гильермина спустилась вниз и пригрозила, что вызовет полицию за нарушение общественного порядка. Все, кто знал Гильермину, привыкли беспрекословно ей подчиняться, словно она была самим губернатором. К тому же, пианино было явно расстроено, а трели и пассажи звучали неровно и фальшиво, но при этом гремело оно так, что слышно было аж на Толедской улице.

Наступила самая красивая и торжественная минута. Сверху послышался ропот толпы; затем, словно облако, мягко и внезапно на дом спустилась тишина, и в этой тишине раздался звон колокольчика, возвестившего прибытие Святых даров. Алтарь осветился золотым светом, словно был осыпан цветочной пыльцой. Гильермина открыла окно, после чего все опустились на колени. С каждой минутой звон колокольчика все приближался; вот он поднимается по лестнице, сопровождаемый перестуком шагов, вот уже в коридоре, за самой дверью, слышится мерное бормотание священника, читавшего молитвы на латыни. И вот, наконец, появляется сам падре Нонес; он так высок ростом, что почти достает головой до потолка; он немного сутулится, а волосы его белее, чем шерсть пасхального агнца. В руках у него дароносица; она так и сияет на фоне складок его белоснежного одеяния. Он преклонил колени перед алтарем и прочитал молитву. Маурисия лежала, бледная и просветленная; ее неподвижный взгляд был прикован к священнику и дароносице, которую он держал в руках. Гильермина подошла к постели больной и склонилась к самому ее лицу, словно собиралась доверить ей какую-то божественную тайну.
-Открой рот, - прошептала она ей на ухо, едва священник приблизился.
- Corpus Domini Nostri, etc., - начал мерно читать священник, и все вокруг погрузилось в молчание. Веки Маурисии сомкнулись, и на ее щеках с темными кругами вокруг глаз затрепетали тени от длинных ресниц.

Немного погодя святой отец вышел из комнаты в сопровождении служки, звонившего в колокольчик. Он проследовал меж двух рядов коленопреклоненных женщин, многие из которых держали в руках зажженные свечи. Он медленно спустился по лестнице, вышел из дома и направился вниз по улице. Когда стихли его шаги и звон колокольчика, Гильермина, тут же прекратив молиться, склонилась над Маурисией и поцеловала ее. Все остальные громко зарыдали и стали наперебой поздравлять больную с причастием, пока, наконец, святая женщина не приказала им замолчать, поскольку шум тревожит больную, что может оказаться для нее опасным.
Но Маурисия, на удивление, не чувствовала ни боли. ни каких бы то ни было неудобств; она тихо лежала, как если бы ей ввели обезболивающее лекарство, и теперь ощущала себя чистой и безгрешной, словно ребенок. Когда ей было двенадцать лет, ее впервые привели к причастию, и теперь к ней вернулись те давние воспоминания ее детства . В эти недолгие минуты она вновь ощутила себя ребенком, невинным и чистым, не познавшим тяжести неискупимых грехов.

Гильермина распорядилась удалить из комнаты посторонних и погасить свет. Среди посетителей выделялись две женщины, одетые весьма добротно, хоть и несколько вызывающе. На них были шали цвета кофе с молоком, синие передники и клетчатые юбки, а на головах - яркие цветные платки, покрывавшие уложенные в узел волосы. Обуты они были в щегольские башмачки наилучшего качества и самой изящной формы. Обе они, казалось, очень хотели поговорить с Маурисией, но ни одна так и не решилась подойти к постели больной. Гильермина, взявшая на себя роль церемонеймейстера, долго не спускала с них глаз, и в конце концов решила, что с нее достаточно:
-Уважаемые сеньоры, - сказала она, - позвольте узнать, что вам здесь надо? Если вы хотите помочь - то милости просим, но если вы пришли просто поглазеть на чужое несчастье - то вынуждена сказать, что вам тут нечего делать.

Обе выскочили за дверь, как ошпаренные, и бросились вниз по лестнице, бормоча шепотом нечто весьма далекое от священной латыни и совершенно не подходящее для столь торжественной минуты. Все, кто был свидетелями этой сцены, исренне восхитились отповедью этой дамы, что не замедлила озвучить донья Лупе, что как раз вошла в гостиную:
-Вы, подруга моя, обладаете тем, чего иным явно недостает. Это называется - характер.

-Одна из них, - пояснила Севериана, - Пепа Лагарта, не слыхали о такой? Известная особа!.. Как говорят, заколола шилом собственного мужа. Кстати, она большая подруга нашей Маурисии - такая большая, что даже задолжала ей пятьсот реалов... И теперь мы никак не можем вытрясти из нее этот долг... Вы думаете, у нее нет денег? Не смешите! Она живет, как маркиза, а в прошлом месяце ездила в Сан-Каэтана, чтобы заказать новенну (католическая молитвенная практика, которая заключается в чтении определенных молитв в течение девяти дней подряд) Скорбящей Божьей матери. Как будто нельзя было это сделать где-нибудь поближе...

-Заказать новенну? - переспросила донья Лупе.

Да, потому что, как вы помните, Распятый исцелил того славного малыша, которого осенил своим прикосновением на площади Леганес... помните, когда в него вселился бес?.. Так вот, Распятый его исцелил. Вот и судите сами, сеньора, какие чудеса творит Пресвятая Дева!

-Уж она-то знает, что ей на пользу, дурочка.

В скором времени Гильермина удалилась. Дом снова зажил своей жизнью. Хозяйка и донья Лупе сидели в гостиной, обсуждая красоту алтарного покрова. Фортуната и Севериана оставались с Маурисией, которая не спала всю ночь и лишь теперь немного успокоилась.
Затем донья Фуэнсанта, которой не терпелось похвастаться перед вдовой Хауреги своим искусством, пригласила ее в соседний дом. Надо сказать, что донья Лупе была несколько разочарована: ведь она считала, что Гильермину во время ее благотворительных визитов всякий раз сопровождает целый полк благородных сеньор. "Ну и где они, все эти дамы, о которых кричат все газеты? Право, я здесь не вижу ни одной благородной дамы - кроме меня самой, разумеется".

Увидев, что Маурисия крепко спит, Фортуната прошла в гостиную. Там было пусто. Она подошла к окну и сквозь стекла посмотрела на улицу,
когда легкий шорох в прихожей вывел ее из раздумий. Обернувшись, она была крайне изумлена, увидев перед собой Хасинту, что как раз заглянула в приоткрытую дверь. Хасинта держала за руку маленькую девочку, одетую очень модно, но просто, без тени вычурности и дурного вкуса. Хасинта приблизилась к Фортунате и принялась расспрашивать ее о самочувствии больной, улыбаясь при этом своей незабываемой ангельской улыбкой. Сеньору де Рубин охватило странное чувство, смесь страха и превосходства; лицо ее покрылось жарким румянцем, затем побледнело. Кажется, Хасинта собиралась кое о чем у нее спросить, вот только что Фортуната могла ей ответить?
Сеньора де Санта-Крус взялась за ручку двери, ведущей в соседнюю комнату. И тогда Фортуната, до сих пор молчавшая, произнесла:
-Она спит.

Хасинта обернулась и взглянула на нее с улыбкой, от которой у Фортунаты застыло сердце.
-Ну что ж, в таком случае, мы подождем, - произнесла Наследница безмятежным тоном, присаживаясь на один из плетеных стульев.
Фортуната не знала, куда ей деваться. Однако она так и не решилась уйти и присела на диван. Почти в тот же миг Наследница поднялась со своего хромоногого стула и тоже пересела на диван - рядом с Фортунатой. Некоторое время они молчали, касаясь друг друга юбками. Фортуната, чтобы не глядеть на свою соперницу, рассматривала девочку, которая стояла перед сидящей Хасинтой, держа ее за руки. Сеньора де Рубин очень долго и внимательно рассматривала синее платьице Адорасьон, ее башмачки, весь ее благопристойный и скромный наряд, но потом невольно подняла глаза и снова встретила взгляд Хасинты.
"О, если бы ты знала, кто я такая! - подумала Фортуната, и страх ее внезапно ушел, уступив место гневу. - А вот я тебе скажу, кто я такая, тогда посмотрим, что ты запоешь! О, тогда ты будешь страдать еще хуже, чем страдаю я".
Адорасьон хотела что-то сказать, но Хасинта поднесла палец к ее губам и, взглянув на сеньору де Рубин, улыбнулась ей той доверчивой улыбкой, что всегда говорит о готовности начать разговор. Эта улыбка привела Фортунату в замешательство:
"Нет, я не смогу этого сказать, - снова подумала она. - Просто язык не повернется".
Какое счастье, что эта наивная в своей доброте молодая женщина не могла прочесть тайных мыслей Фортунаты. Но как бы велика ни была ее ненависть, она не в силах была побороть восхищения.
"О, да, сеньора, - думала она. - Мы знаем, что вашему совершенству нет предела. Да только вокруг чего весь этот шум? Уж я-то наслушалась, как эти слепые певцы восхваляют вашу доброту. Да если бы я, как вы, с детства жила среди приличных людей, если бы я так же счастливо вышла замуж за любимого человека, если бы я, как вы, ни в чем не знала отказа, то и я была бы такой же. Да, сеньора; я была бы такой же, как вы, если бы оказалась на вашем месте... Так что это вовсе не ваша заслуга, и у вас нет причин так задирать нос. А вот посмотрела бы я, какой бы вы были, окажись вы на моем месте, если бы вас, а не меня он тогда обманул - вот тогда я бы посмотрела, что осталось бы от вашего совершенства".

Тем временем сеньора де Санта-Крус посмотрела на девочку, и взгляд ее стал строгим: видимо, она беспокоилась, что Адорасьон, расшалившись, скажет или сделает какую-нибудь глупость. Так или иначе, эти взгляды заставили Фортунату вспомнить о другом обстоятельстве, о котором ей могло бы напомнить уже само присутствие этой девочке. Ей вспомнилось, что Хасинта хотела усыновить другого ребенка, которого считала сыном своего мужа. "И моим!.. - подумала она. - Она считала его моим сыном". Эта мысль ввергла ее в настоящую бездну путаницы и противоречий. Смогла бы она сама сделать то же самое по отношению к сыну соперницы?
"Пожалуй, что нет... а может быть, и смогла бы... А все-таки, нет, не смогла бы... А впрочем, наверное, смогла бы..." - билась у нее в голове одна и та же мысль.
А если бы Искьердо не выдумал, что Питусо - сын Хуана, если бы Хасинта, пришедшая навестить дочку Маурисии, просто увидела бы бедняжку Хуанина?.. Внезапно ее охватило необоримое желание расплакаться, и ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы не позволить выплеснуться наружу своим обидам, что так долго копились в ее душе, что затянули ее в свой причудливый лабиринт, из которого она не имела сил выбраться. "Ведь это ты отняла то, что принадлежит только мне одной... - думала она. - И если бы Бог был справедлив, то я прямо сейчас оказалась бы на твоем месте, а ты на моем, о, величайшая на свете воровка..."
Но она ничего не сказала, потому что Хасинта, устояв перед желанием начать разговор, снова взглянула на нее и спросила:
-Как прошло причастие? - спросила она. - И как себя чувствует Маурисия?
Фортуната снова смутилась, сама не понимая, почему.
-Хорошо... - пробормотала она. - Все хорошо... Маурисия счастлива...

Фортуната облегченно вздохнула, когда дверь спальни мягко приоткрылась и оттуда выглянула Севериана, поманив Адорасьон.
-Детка, - сказала ей тетя, когда девочка шаг за шагом приблизилась к дверям. - Прошу тебя, не шуми, твоя мама еще спит. Но я думаю, она скоро проснется. Ах, сеньорита, у вас такой потерянный вид! Ей уже лучше, можно даже сказать, ей совсем хорошо.

Пока Наследница и Севериана разговаривали друг с другом, Фортуната, все еще сидевшая на диване, во все глаза рассматривала законную супругу человека, которого любила; придирчиво оглядела ее костюм, пальто, шляпу... В конце концов она пришла к выводу, что шляпа соперницы не идет ни в какое сравнение с ее собственной, но больше так и не нашла, к чему придраться. Пальто Хасинты было безупречно. Сеньора де Рубин подумала, что и сама она была бы не прочь иметь такое же. А юбка - до чего элегантная! Где только она раздобыла такую материю? Не иначе, как в самом Париже...

Из комнаты послышался хриплый голос Маурисии. Ее сестра бросилась в спальню; Хасинта заглянула внутрь сквозь приоткрытую дверь. Когда Севериана вернулась в гостиную, сеньорита сказала:
-Я не пойду. Пусть она побудет наедине с малышкой. А я побуду здесь.
Несмотря на раздиравшие ее противоречивые чувства, Фортуната не могла не оценить скромности и деликатности Хасинты, понимая, чего ей стоило расстаться с этой девочкой даже на минуту. Но ей, видимо, хотелось избежать бурного излияния потока благодарности со стороноы несчастной больной, а также избавить бедную женнщину от того унижения, которое она непременно испытала бы, если бы девочка посмотрела на них обеих и увидела, что рядом с Хасинтой ее родная мать выглядит далеко не лучшим образом.

Однако Фортуната не желала сдаваться.
-А почему бы вам не войти вместе с ними? - спросила она, глядя в спину Северианы, уводившей девочку. - Или вы настолько брезгливы? Ну конечно, несчастная Маурисия недостойна лицезреть столь знатную особу! Подумать только, создает же Господь таких дамочек! Ну да я - не вы, и я к ней войду.

Севериана подошла к постели больной, ведя за собой девочку.
-Посмотри, - сказала она. - Посмотри, кого я тебе привела... Могла ли ты мечтать о лучшем посетителе? Могла ли ты даже подумать о ком-то лучшем?

Маурисия заключила дочку в объятия и осыпала ее поцелуями. Девочка страшно испугалась, но все-таки тоже поцеловала мать; в этом поцелуе не было нежности, а лишь одно послушание, с каким хорошо воспитанные дети выполняют указания гувернантки.
-Ах, я была такой скверной матерью! - воскликнула несчастная больная, но в этом восклицании тоже не было настоящего раскаяния, словно бы она говорила все это лишь потому, что ей положено было это сказать. - Девочка моя, - продолжала она, - ты правильно делаешь, что любишь эту сеньориту больше, чем меня, потому что теперь я стала еще хуже, чем была раньше...
На этих словах она закашлялась, словно хотела отплеваться. Затем окинула комнату взглядом, полным глубокой тоски:
-Севериана! - позвала она. - Ну хоть кто-нибудь, ради всего святого...

В спальню вошли донья Лупе и комендантша.
-Как ты, Маурисия? - спросила Севериана. - Сегодня у тебя счастливый день: ты примешь святое причастие и увидишь свою малышку. Посмотри, какая она стала красотка!

Но ла Дура даже не обратила внимания на ее слова, поскольку была охвачена совершенно иной страстью. Она не сводила цепкого орлиного взглядя с Северианы, которая в эту минуту что-то наливала из бутылки в стакан. Это был ликер, который сиял и переливался теплым блеском золотого топаза.
"Ишь, как смотрит, шельма! - подумала, скептически усмехаясь, донья Лупе. - Единственное, что ей действительно нравится в святом причастии - так это кагор "Пахарете..."
Однако, глядя, как та отпивает ликер из стакана, донья Лупе сказала вслух совершенно иное:
-Когда будешь принимать причастие, хорошенько оближи ложку. Нехорошо получится, если хоть капля крови Христовой пропадет втуне...

Отхлебнув янтарной жидкости из стакана, Маурисия как будто ожила; лицо ее вдруг просияло и стало осмысленным. И внезапно проснулись материнские чувства, до сих пор дремавшие где-то в самой глубине ее существа: едва не теряя сознание от радости, протянула она к девочке дрожащие руки, и с самой искренней нежностью принялась она обнимать и целовать свою дочь, которую девять месяцев носила во чреве.
-Они забрали тебя, разлучили со мной... - повторяла она. - И они правы: я недостойна быть твоей матерью... Теперь ты боишься меня, маленькая богачка... Признайся, плутовка, ты ведь все понимашешь... Они нипочем не скажут тебе, что думают. Вслух они говорят: "Пришла твоя мама", а про себя думают: "Опять заявилась эта вечно пьяная чертовка"... О Боже, какой позор!.. Но я не ропщу. Они мне говорят, что я должна поправиться... А зачем? Что тут хорошего?.. И моей дочке будет гораздо лучше на земле с этой сеньоритой, чем со мной в небесах... А больше меня ничего здесь не держит...

Адорасьон заплакала от страха и жалости. Взрослые поспешили ее увести, чтобы прекратить этот спектакль. Маурисия продолжала посылать воздушные поцелуи ей вслед, повторяя в бреду что-то совсем бессмысленное.
"Ну, конечно! - подумала донья Лупе, выходя из комнаты вслед за девочкой. - Знаю я, как ты любишь свою дочь! Вот что ты и впрямь любишь - так это выпить!"

Фортуната не стала дожидаться, чем закончится эта сцена. Она пребывала в таком смятении чувств, что готова была вот-вот расплакаться или устроить истерику. Она спряталась в чулане, где присела на сундук, и только тут позволила себе разрыдаться. Этот поток слез был вызван не одной только жалостью к больной подруге; нет, они были вызваны той глубокой, застарелой болью, что давно укоренилась в ее душе, что давно стала неотъемлемой ее частью. К этому примешивалось смутное желание быть достойной женщиной, несмотря ни на что... Она упрямо твердила про себя, что хочет быть честной женщиной, хоть уже и сама не верила, что для нее такое возможно.

Прошло немало времени и много слез было пролито, когда она наконец услышала шум за окном экипажа, в котором уехала Хасинта, и только тогда решилась выйти в гостиную. Донья Лупе как раз прощалась с комендантшей, предлагая взять у нее десяток лотерейных билетов. Увидев племянницу, она подала ей знак, что пора уходить. Они простились с больной, пожав ей на прощание руку, и вышли. По дороге домой донья Лупе, отлично понимавшая, какие чувства могла вызвать у племянницы встреча с сеньорой де Санта-Крус, неоднократно собиралась заговорить с ней об этом; однако же, благоразумие и врежденная деликатность всякий раз заставляли ее воздерживаться от подобных разговоров.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118294

Переводчики: passiflora