Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

У дверей дома они расстались; донья Лупе поднялась наверх, а Фортуната отправилась в аптеку, где Макси в одиночестве готовил припарки. Жена рассказала ему обо всем, что произошло за день; благодаря своей счастливой памяти, она помнила все до мельчайших деталей. Лишь о приходе Хасинты не сказала ни слова. Фармацевту очень нравилось, что его дражайшая половина посещает благотворительные заведения, где она может видеть достойные примеры для подражания; он считал, что зрелище человеческих страданий и смерти будет намного полезнее для спасения ее души, нежели вечеринки, попойки и развлечения.

За обедом они говорили все о том же, и донья Лупе с упоением расписывала трогательную церемонию причастия. Затем они немного поспорили, идти ли им сегодня снова на улицу Мира-эль-Рио, или же лучше сегодня вечером пойти в театр; но, поскольку выяснилось, что Фортуната питает глубочайшую неприязнь к театральному искусству, было выбрано первое. Макси, весьма довольный таким поворотом дела, пообещал сопровождать их на Мира-эль-Рио и предупредил, чтобы к одиннадцати часам все были готовы.
-Если и этой ночью некому будет за ней присматривать, то снова останусь я, - заявила вдова, которую хлебом не корми, только позвольте доказать Гильермине свою самоотверженность.
Племянник с женой наперебой принялись ее убеждать, что это, конечно, прекрасно, и никто не сомневается в ее самоотверженности, но все же лучше бы ей себя поберечь. Вдова Хауреги, в душе польщенная, отвечала с притворной скромностью:
-Ну что вы, я вовсе не ищу похвалы, ведь я ничем ее не заслужила. Ведь мне ничего не стоит не поспать одну ночь, да всего-то и пришлось посидеть: с двух до трех. Так что...

В девять часов вечера все трое уже входили во двор дома, и были крайне изумлены, увидев во дворе зарево полыхающего костра и отсветы множества факелов, чьи мятущиеся всполохи придавали всей сцене таинственно-фантастичный и жуткий вид. Что же здесь случилось? Что за мошенники подожгли кучу соломы, что громоздилась посреди двора, и теперь, призвав на помощь все свои знания, коими снабдил их маэстро Куртис, принялись играть в святое причастие, парами выступая по двору и держа в руках зажженные камышины, призванные изображать свечи, что-то мерно бубня на латыни и звоня в колокольчик, который один из них смастерил из кусочка рога и медной монеты? Главный же смысл игры состоял в том, чтобы внезапно разомкнуть руки и перепрыгнуть через костер. Видимо, эта сцена представляла ад, где, по их представлениям, обитают дети Дьявола.
Максимилиано с женой на минуту остановились, наблюдая за этой картиной; однако, донья Лупе смерила детей полным презрения взглядом и заявила, что, если дети позволяют себе подобные безобразия, то виноваты в этом их родители.

Они поднялись по лестнице, и Фортуната сразу прошла в спальню Маурисии, где их оставили одних. Макси тут же откланялся, сказав, что вернется к одиннадцати часам. В этот вечер больная вела себя очень беспокойно, без конца несла какой-то несвязный бред. Она боялась ненароком произнести бранное слово, но эти слова, видимо, упорно рвались наружу из глубины ее существа, потому что она все время закусывала губы, которые у нее так и горели. Память, похоже, совсем покинула ее.
-Соберись, вспомни, что было сегодня утром, - попросила ее подруга.
-А что было сегодня утром? - ответила Маурисия. - Что было?...
Она уставилась в потолок блуждающим взором, мучительно пытаясь поймать воспоминания, как если бы это были мухи.
-Ах, да, сегодня утром я приняла причастие. И еще ко мне приходила моя дочка. Кстати, ты не видела Хасинту? - спросила она у Фортунаты, касаясь ее плеча. - Она говорила с тобой? Ты просто дурочка, у тебя нет ни крошки ума... Если бы со мной случилось то, что случилось у тебя с этим красавчиком... если бы мой мужчина, который бросил меня ради какой-нибудь богатенькой цыпочки, посмел бы явиться мне на глаза... если бы он вновь подкатился ко мне со сладкими словами... Не быть мне больше Маурисией ла Дурой, если я не возьму его за его щегольской галстук и не заставлю бегать вокруг себя, как собачку на привязи, до тех пор, пока... пока не оторву эту тряпку ко всем чертям...
На этих словах челюсти Маурисии сжались, лицо ее исказила злобная гримаса, тело выгнулось дугой. Фортуната, понимая, что не сможет ее удержать, позвала на помощь Севериану:
-Сенья, идите сюда скорее! Она снова городит всякую чушь... Ради Бога, помогите ее успокоить... Дайте ей чего-нибудь, чтобы она унялась - водки, что ли...

-Нет, мне уже ничто не поможет! - воскликнула эта несчастная, бешено вращая глазами; четыре руки с трудом удерживали ее бьющееся в конвульсиях тело. - Я Маурисия ла Дура - та, что забралась в дом той воровки, укравшей у меня платки; та, что вырывала волосы у Пепы, что расцарапала лицо той протестантки, доньи Мальвины... Та самая, что подралась с той кондитершей и едва не выцарапала ей глаза. Достойная особа, ничего не скажешь!.. Та, что бросила одного солдата, чтобы тут же спутаться с другим... Та, чье сердце - словно проходной двор, через который шастают туда-сюда целые толпы... Ха-ха-ха!.. Настоящая волчица - нет, даже хуже, чем волчица; хуже самой последней жидовки, хуже шелудивой собаки, истекающей бешеной слюной... Вот и у меня слюни текут по щекам... дайте мне мой гребень - причесаться... Хотя зачем он мне теперь? У меня ведь нет больше волос... Видишь, до чего я докатилась?.. Я сломаю тебе нос, выцарапаю глаза, раздеру тебе в кровь всю твою гнусную рожу...
Ее голос был скорее похож на звериное рычание, чем на человеческий голос; на ее губах пенилась слюна, и вся она напоминала сейчас загнанного в угол зверя. В нее вцепились сразу несколько рук, чтобы не позволить ей сбросить одеяло и разорвать его в клочья; пальцы Маурисии свело эпилептической судорогой. Понемногу ее жуткое рычание стихло, судороги ослабли, и она вновь провалилась в глубокое забытье. Теперь она казалась совершенно спокойной и отрешенной, как сама смерть.

Сеньора де Рубин пришла в ужас.
-Это уже третий припадок за сегодняшний вечер, - сказала Севериана, - а вчера их было шесть. Хоть бы поскорее пришел врач и дал бы ей это успокоительное - знаете, эти капли, которые называют божьими слезками? Морфин, одним словом..
Несомненно, именно благодаря этим каплям сама Севериана еще не сошла с ума со своей беспокойной сестрой. Кстати говоря, в наших клиниках стало уже привычным делом смягчать людские страдания при помощи этих чудодейственных капель.
Когда Маурисия немного успокоилась, ее сестра зажгла лампу, которая должна была гореть всю ночь, поставила на стол стакан воды, а также масло и фитиль.

В течение получаса бедная женщина, словно в полусне, несла какой-то бред, перемежая слова молитвы грубыми ругательствами. Затем вдруг очнулась и заговорила с подругой самым спокойным и будничным тоном:
-Ты пришла? Как же я рада тебя видеть! Никто из тех, кто навещал меня сегодня, не доставил мне большей радости. Я ведь люблю тебя - люблю больше, чем родную сестру. И первое, о чем я попрошу Господа - пусть он сделает тебя счастливой, пусть вернет тебе все то, что отнял... Ведь Его Божественное Величество может все исправить, если пожелает...

Фортуната не знала, что и сказать в ответ на эти бредовые речи.

-Ты ведь тоже пострадала...бедняжка! Всю свою жизнь ты была игрушкой разных мерзавцев. Бедняки не могут постоять за себя, и богачи вытирают об них ноги. Но не держи на них зла, Господь все видит и всем воздаст по заслугам. Я знаю это; мне сегодня приснилось, будто я умерла и вознеслась прямо на небо, окруженная множеством ангелов... Как они прекрасны!.. Поверь мне, все именно так, как я говорю... И я видела Пресвятую деву, и она передала для тебя свое утешение и благословение; они помогут тебе стать счастливой и позабыть все те горести, которые тебе пришлось пережить.

Она помолчала немного, но, услышав, как тяжело и горько вздохнула Фортуната, заговорила вновь:
-Ты видела Хасинту? Ей одной я могу доверить мою девочку. Эта женщина - настоящий ангел-хранитель... Сегодня мне показалось, что я попала на небеса... и я видела ее над собой - во всем белом, парящую в облаках... Она была там, в окружении ангелов... целого хоровода ангелов... Я столько думаю о моей девочке... Что с ней будет, когда я умру? Но ведь Бог все видит, правда? Он все знает, чего мы не знаем... Но скажи мне: ты с ней говорила? Ты сказала ей какую-нибудь гадость? Если так, то ты поступила дурно. Потому что она ни в чем перед тобой не виновата. Прости ее, девочка, прости; это самое первое, что мы должны сделать - это простить, и прощение должно быть с обеих сторон. Посмотри на меня, разве я не сделала то, что велел мне падре Нонес? Я же простила и Пепу, и Матильду, и эту протестантку, донью Мальвину, и весь мир заодно... ну их всех!.. Так закрой же свой рот, из которого рвутся проклятия... Прости ее... Поверь мне, я не зря говорю. Ты видишь, как я спокойна? И если ты это сделаешь, Господь отдаст тебе то, что принадлежит тебе по праву... таков закон мироздания. И я заклинаю тебя всеми святыми: если сбудется твое желание, и муж этой сеньориты захочет к тебе вернуться - не греши, не греши...

Фортуната считала, что для Маурисии было бы лучше помолчать, ибо эти слова могли осквернить святое причастие, которое совсем недавно приняла ее подруга.

-Мне кажется, - сказала она, - что, если бы это услышал падре Нонес, он бы тебя не похвалил; он бы сказал, что тебе являются бесы, и поэтому ты еще не готова вступить в царствие небесное.

-Ну вот, теперь ты смеешься! - обиделась Маурисия. - Да что ты понимаешь? Я попросила прощения за все то зло, что натворила в этой жизни, и Христос простил меня. Что им еще нужно? То, что я тебе говорю - это, так сказать, мои убеждения. Почему у меня не может быть убеждений?.. Когда я умру, вы все поймете, что я была права, можешь мне поверить... сам Господь скажат, что я права...

Вскоре она утомилась и замолчала, и Фортуната вздохнула с облегчением. Но внезапно что-то встрепенулась в душе Маурисии, и та, схватив ее за руку, в ужасе прошептала:

Так ты думаешь, я спасена?

-Ну конечно, можешь не сомневаться, - ответила та. - Говорят, что любой наш грех - все равно, что песчинка в море. Ну, сколько у тебя может быть таких песчинок?.. И кто их заметит - в таком огромном море?..

-Ох, - трагичным голосом произнесла Маурисия. - Боюсь, что если собрать все мои песчинки, то песка наберется на целый пляж

-Даже если бы грехов у тебя было больше, чем песка на всех пляжах мира, Господь милостив и всегда прощает тех, кто от души раскаялся, - утешила ее Фортуната.

-Все же я боюсь, - призналась Маурисия, - что одна моя мысль, которая не дает мне покоя - вдруг это тоже грех?

-Как знать? - усомнилась Фортуната. - Но у тебя не может быть по-настоящему дурных мыслей. так что успокойся.

-Да услышит тебя Господь... Если бы ты знала, как мне больно видеть твои страдания... ведь это такая мука: жить с человеком, которого ты не любишь... Это так тяжко... Голубка моя, давай умрем вместе - и вместе отправимся к Господу... Вот увидишь, как хорошо нам будет вдвоем. Ведь я люблю тебя... Обними меня, девочка моя, и давай умрем вместе...

-Теб вредно так много говорить, - произнесла Фортуната, касаясь плеча подруги. - А все-таки ты права: как было бы хорошо, если бы и я тоже умерла! И что я только делаю в этом мире... Сама не знаю... Сил моих больше нет... О, как я несчастна!

-Ах, благослови Господи твою душу! Клянусь тебе вот этим крестом, что первое, о чем я попрошу Господа - о твоей скорейшей смерти.

После этих слов обе они разрыдались.

Между тем у доньи Лупе разгорелся жаркий спор с Северианой.
-Я так сказала, и говорить больше не о чем, - заявила она. - Я останусь здесь, чтобы вы могли немного отдохнуть.
-Сеньора, позвольте с вами не согласиться, - отвечала Севериана. - Мои соседки смогут с нею побыть.
-Соседки! - воскликнула донья Лупе. - Этим вашим соседкам только за больными ухаживать! Одна другой тупее и безалабернее... Вот увидите, они непременно перепутают все лекарства и дадут мышьяк вместо брома...
-Но, сеньора, мне бы не хотелось вас утруждать.
-Я еще раз вам повторяю: я остаюсь здесь - и точка! Для меня это никакая не жертва и не тяжкий труд. Мне ничего не стоит не поспать одну ночь. А кроме того, милочка, мы ведь должны помогать ближним нашим - хотя бы такой малостью. И не благодарите меня, ради Бога: для меня это такой пустяк, что и яйца выеденного не стоит.

Для вдовы Хауреги это и в самом деле не было такой уж большой жертвой, и такая ее решимость имела весьма простое объяснение: дело в том, что одна из соседок проговорилась, что Гильермина собирается зайти сюда на следующий день, чтобы справиться о нуждах кое-кого из жильцов. Так что донья Лупе готова была приложить все усилия, чтобы "остаться присмотреть за больной", лишь бы увидеться потом с Гильерминой.
"Нет уж, теперь вы меня отсюда на аркане не вытащите, - думала она. - Ни сегодня, ни завтра я никуда отсюда не уйду, пока ее не дождусь".

Между тем, Севериана подробно рассказала сеньоре, что она должна делать, особенно упирая на то, что сеньора непременно должна ее разбудить, если случится что-нибудь из ряда вон выходящее. Еще одна соседка тоже решила остаться с больной, чтобы помочь донье Лупе. Фортуната в двенадцать часов отправилась домой вместе с мужем, который пришел за ней. Взявшись за руки, они двинулись к дому самой длинной дорогой, беседуя на самые разные темы: о благотворительности, о вреде пьянства и о том, что донья Лупе опять не уснет всю ночь, ибо эта сеньора скорее умрет, чем выкажет свою слабость - тем более, находясь в гостях.

На следующее утро молодая жена решила снова отправиться на Мира-эль-Рио, где донья Лупе провела бессонную ночь. Максимилиано не возражал. Фортуната, сделав сперва кое-какие дела по дому, собралась за покупками вместе с Папитос, однако, дойдя до площади Лавапьес (Мытых Ног?), она распрощалась с девочкой, еще раз повторив, что та должна купить, а сама отправилась на улицу Мира-эль Рио. Там она и обнаружила свою тетю в комнате комендантши - встревоженную, измученную, в очень дурном настроении и отнюдь не расположенную к шуткам.

-Доброго вам здоровья! - сказала Фортуната. - Как себя чувствует наша больная?

И не говори, девочка моя; такой собачьей ночи в моей жизни еще не бывало. Я даже на минуту глаз не сомкнула. Эта чертовка как чуть не загнала меня в гроб; решила, видно, отомстить мне за то, что я ее обсчитывала, когда она приносила мне шали на продажу. Правильно решила, кстати говоря.Можешь мне поверить: такого ужасающего бреда никто не слыхал с самого сотворения мира. Она клялась, что весь коньяк, что она выпила за свою жизнь, теперь бросился ей в голову. То и дело она пыталась вставать, брыкалась, чуть не падала с кровати, размахивала руками, как ветряная мельница... А слышала бы ты, как она при этом выла!.. Просто слов нет... А потом вдруг притихла и стала похожа на кошку, что задумала какую-то пакость... глаза - как угли... и голосу нее стал такой тихий-тихий, и ручонки свои все тянет к столику, где стоят алтарь и лампа, и все повторяет: "Смотрите, смотрите, вот оно!.." Ну и страха же я натерпелась!.. Право, уж лучше бы она вопила дурным голосом... Ты даже не представляешь, что я пережила, глядя, как она тянется к лампе и алтарю.

Донья Лупе сделала глоток шоколада, который принесла ей донья Фуэнсанта, и продолжила свой рассказ, пытаясь копировать голос и интонации несчастной помешанной.

- А она все несет свой бред: "Он там, посмотрите сами... муж сестры Нативидад... Эта мерзавка держит его под замком... Мерзавка, настоящая мерзавка, хуже любой волчицы... Ты знаешь, кто этот сеньор?.. Ты, конечно, слышала о сестре Нативидад?.. Это настоящая тюремщица, девочка моя, сохрани нас Боже..." А потом опять понесла: "Я ухожу, ухожу далеко, но я возьму тебя с собой, ведь я так по тебе скучаю..." Скучает она! Ты когда-нибудь слышала подобную чепуху? Скучает по своей тюремщице! Боюсь она вконец помешалась! А потом она заговорила, будто бы уже спаслась. Спаслась! Эта особа! Кто бы мог подумать! Севериана говорит, что, когда ей становится совсем худо, она начинает грозиться, что выволочет эту настоятельницу из монастыря и запрет в свой сундук, или уж не знаю, куда еще... А однажды она захохотала так, что у меня волосы встали дыбом, а потом сказала - очень тихо: "О, как же ты хорош!.. Какое у тебя белое лицо: словно облатка на золотом блюде среди драгоценных камней... Ах, нет, ты совсем нехорош... Не думай, что я украду эти твои камни... К чему они мне?.. Я люблю тебя... О, как я тебя люблю!.. Так бы и съела!.. Только не говори, что ты не будешь моим, потому что ты все равно будешь моим, пусть даже я умру, и ты ввергнешь меня в ад... Но ты, конечно, предпочитаешь сестру Нативидад... еще бы, ведь она добродетельнее, чем я... А ты знаешь, что сестра Нативидад и падре Пинтадо..." Короче, голубушка, это был ужас! И ты знаешь, она пыталась жевать цветы, которые мы поставили возле ее изголовья. Нам даже пришлось их убрать, чтобы она не расцарапала себе рот.

-Я так и думала, - ответила Фортуната, после чего дала тетке отчет, что она делала сегодня утром, и какие покупки велела сделать Папитос.

-Ах, порой мне кажется, будто я уже целый год не заглядывала домой! - пожаловалась донья Лупе. - Даже не знаю, что бы я делала, если бы ты не вернулась. Этой мартышке только дай волю - она весь дом с ног на голову перевернет. Ну что ж, зато теперь у этого очага есть хозяйка. Ну, пусть не самая святая и добродетельная, но все же лучше, чем ничего...

Увидев, что Гильермина направляется в комнату Северианы, донья Лупе поспешила заверить ее, что беспокоиться не о чем, и все будет сделано в наилучшем виде.
-Ах, как вы добры! - воскликнула святая женщина, пожимая ей руку. - По доброй воле спуститься в ад, чтобы заботиться об этой несчастной!.. Нет-нет, не уверяйте меня, будто это вам ничего не стоит. Я же знаю, что стоит, и весьма многого. Я знаю, чего вам стоило покинуть ваш уютный дом, чтобы ухаживать за этой несчастной женщиной... Поверьте мне, далеко не каждый на это решится... Бог вас вознаградит. Ваш поступок заслуживает больших наград, чем все те пожертвования, что делают иные дамы, не желая при этом даже подняться с дивана... А то, что сделали вы - это и есть настоящее милосердие, которое исходит от сердца... Я понимаю вашу скромность, друг мой, поэтому не обижайтесь, я вовсе не хочу вогнать вас в краску. Спасибо, спасибо вам большое.

Донья Лупе была польщена; однако, увидев, что благотворительница собирается снять перчатку, поспешно распрощалась.
-Увы, душа моя, но мой долг призывает меня к семейному очагу...

-Да-да, конечно, - ответила Гильермина. - Семейный очаг - это наша первейшая обязанность. До встречи.

Затем тетя вызвала Фортунату в коридор и сказала:
-Останься здесь на минутку; если она попросит у нас денег - ты уж не подведи! Скажешь ей, что мы внесем два дуро: один за тебя и один за меня. Этого вполне достаточно. Пусть знает, что мы не скупердяйки какие-нибудь. Мне тоже не нравятся эти перчатки; но я знаю, как себя вести в любых обстоятельствах и не позволю посадить себя в лужу. Итак, один дуро за тебя и один - за меня, не забудь. И ни слова о том, что мы могли бы дать больше. Даже если бы ты дала ей ломаный грош, все равно она будет благодарить тебя все с тем же сиропом в голосе. Ну, я пойду... Сдается мне, что я соскучилась по своим четырем стенам...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118295

Переводчики: passiflora