Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 7.

На другой день Фортуната чувствовала себя лучше, но все еще оставалась в постели, когда ее муж, вернувшись из своей аптеки, зашел ее проведать.
-Как дела? - спросил он, склоняясь над ней и целуя в лоб. - Тебе уже можно вставать. Сегодня такой чудесный день! Я чувствую себя еще хуже, чем ты, но я ведь не жалуюсь. Порой я чувствую такую слабость, что едва могу пошевелить пальцем. У меня ноют все косточки, а голова становится такой пустой, как будто в ней совсем нет мозгов. Она совсем не болит, но как раз это совсем худо, ибо мигрени - и есть основа жизни. Я сам не знаю, что со мной происходит. Порой я забываюсь, иду, не помня себя, а потом вдруг оказываюсь где-то совсем в другом месте и не могу понять, где я и как там очутился. Одним словом, я теряю память и однажды могу потерять ее навсегда. Ты завтра будешь здорова; а я не знаю, что меня завтра ждет. Бальестер говорит, что так оно и должно быть, что у меня просто малокровие, и мне необходимо железо... Моя память и прежде меня подводила, а теперь и вовсе гроша ломаного не стоит...

Фортуната смотрела на него с глубокой жалостью. Возможно, именно эта жалость вызвала в ней прилив сестринской нежности к мужу, которая уже совсем было угасла. Правда, она не была в этом уверена. Когда он вышел из комнаты, она подумала, что, если это чахлое рахитичное деревце сохнет без ее ласки, то она должна сделать все возможное, чтобы не допустить его гибели.

Немного погодя, сидя в кабинете рядом с балконом, залитым солнцем, она в, друг услышала в прихожей голос, который не могла не узнать, звучали ли в нем радость или гнев. Но она даже не успела испугаться, увидев ворвавшегося в кабинет Николаса, который ликующе размахивал руками. Щеки его возбужденно горели, глаза метали искры.
Бросившись к невестке, он крепко обнял её.

-Пожелайте мне удачи... - сказал он. - Наконец-то... И ведь это не было одолжением, я и в самом деле это заслужил... Но все равно, я очень благодарен этим людям...

- Хвала Господу! - воскликнула донья Лупе, входя в прихожую следом за ним. Оа избавилась от своей вечно недовольной мины и теперь сияла от радости, . - Теперь у нас в Перикито есть свой священник. И куда же тебя назначили?

- ВОриуэлу, тетя, - ответил свежеиспеченный священник, потирая руки. - Сейчас это незавидный приход, но скоро вы увидите, как там все переменится.

- Я уже вижу тебя каноником, рукоположенным самим папой, - воскликнула донья Лупе.

-Как я рада! - воскликнула Фортуната, глядя при этом за окно: она боялась, как бы деверь-священник не прочитал ее грешные мысли.

"Вот он каков, наш мир! - думала она. - Прав был дон Эваристо: существует два общественных мнения: явное и тайное. Уж какая бы я ни была скверная, а этот святоша и вовсе дурень стоеросовый, к тому же немытый и вонючий! Подумать только, чему он радуется!"

-Я собираюсь отправиться туда завтра... Но прежде мы должны опопвестить всех наших знакомых. Хуан-Пабло еще ничего не знает. Вот ведь штука какая! И ведь еще вчера я был уверен, что мне не дадут кафедру. Этот Вильялонга - воистину великий человек, и Фейхоо - настоящий кабальеро, и министр - тоже... Знаете, кто сообщил мне эту новость? Леопольдо Монтес, тот самый, что сейчас заседает в Совете Юстиции (?). Я сразу же бросился туда, и когда архиепископ (?) сообщил мне, что мне дают кафедру, я думал, что просто упаду в обморок. Причетник (?) тоже был там, а за мной не послали лишь потому, что никто не знал моего адреса. Надо же, свершилось - по воле Христа, - повторял он, сам себе не веря. - Я собираюсь закатить роскошный званый ужин, на который приглашу всех, всех... Торквемаду, Бальестера... донью Касту с ее прелестными дочками...

-Полно, полно, сынок, - перебила донья Лупе, отмахиваясь от него, как от мухи. - Для того, чтобы закатить такой ужин, потребуется все твое жалованье за целый год. Или ты надеешься на мои капиталы? В таком случае, вынуждена тебя разочаровать: я - вовсе не рог изобилия.

Потом Николас успокоился и принял свой тон священника, столько раз помогавший ему сгладить неловкость, вызванную гневом или самодовольством.
- Ничего, - заверил он, - я вполне доволен и, хоть и считаю, что заслужил это долгими часами учебы и службы в семинарии, но я не горжусь; и отныне я обещаю, что буду стараться ладить с другими членами совета. Видите ли, в чем дело... Среди христианских принципов мне дороже всего мир и согласие. Спокойная жизнь, утренние мессы на свежую голову, песнопения утром и вечером, торжественные службы у главного алтаря, вечерние прогулки, и никаких печалей.

Во время обеда Фортуната все же не смогла удержаться от язвительной реплики в адрес мужа:
- Да, согласна, болван, ты меня обтесал, но я за все уже расплатилась сполна, и теперь ничего тебе не должна.

-Мне пора в Монте, - чуть позже заявила донья Лупе. - Сегодня начинается аукцион. Приглядывайте за Папитос, в последнее время она совсем распустилась. А ты, Фортуната, кончай свою благотворительность. Ступай вместе с ней на кухню и глаз с нее не спускай! Вели ей замочить бакалао (вяленую треску) или сама это сделай. И чтобы к моему приходу все белье было выстирано.

Фортуната осталась вдвоем с девочкой - но ненадолго, потому что к вечеру пришли гости. Первой пожаловала донья Каста-Морено, вдова Саманьего, с дочерьми - двумя юными, превосходно образованными барышнями; во всяком случае, они очень старались казаться таковыми. Их мать принадлежала к семейству Морено, которое еще в начале века распалось на две ветви: богатых Морено и бедных Морено; однако, родившись поначалу в первой ветви этого рода, она со временем переместилась во вторую. Она вышла замуж за одного из Саманьего, человека весьма достойного и сведущего в фармакологии, но так и не сумевшего разбогатеть. По линии Трухильо она приходилась дальней родственницей Барбарите; в детстве они были близкими подругами, но затем превратности жизни их развели, и теперь они виделись редко. Отношения у них были несколько неровными: бывали периоды, когда они встречались довольно часто, а порой могли не видеться целыми месяцами. Я встречал многих людей, которые были близки в детстве, а потом в течение долгих лет даже не вспоминали друг о друге. В конце же концов, встретившись, наконец, друг с другом, они порой так и расходятся, даже не поздоровавшись, поскольку ни один из них не решается сделать это первым.

Несколько более близкими были отношения доньи Касты с Морено-Исла, который, хоть и принадлежал к ветви богатых Морено, все же поддерживал отношения с бедными родственниками, навещая их время от времени. Донья Каста и Морено-Исла тоже были знакомы с детства, но их отношения были несколько прохладными, поскольку он считал необходимым соблюдать дистанцию. Кстати, по линии Морено-Исла донья Каста находилась в родстве также с Гильерминой Пачеко, но это родство было совсем уж дальним, и в своей жизни эти две дамы никогда не встречались.

Как уже было сказано, донья Каста имела двух дочерей, весьма хорошо образованных, которыми она очень гордилась. Старшая, красавица Аурора, была замужем за каким-то французом и уже успела овдоветь. Женщиной она была весьма работящей. Во время своего пребывания во Франции она завела там собственную мастерскую по пошиву тонкого белья, и даже преуспела. Вторая, Олимпия, в течение семи лет обучалась в консерватории по классу фортепиано, и получила множество наград. Мать мечтала, чтобы ее дочь стала настоящим мастером в своей профессии, и для того, чтобы сдать экзамены и получить на них самые лучшие оценки, она целыми днями и ночами разучивала некую симфонию, которой терроризировала всех соседей в течение долгих месяцев и даже лет. Эта девица обожала рассказывать, как вокруг нее тучами вьются ухажеры, однако о скором замужестве речь пока еще не заходила.

Фортунате очень нравилась Аурора, а ее мать и Олимпия - значительно меньше. Она подозревала, что они смеются над ней, потому что она недостаточно образованна, и страшно боялась, что они вот-вот узнают о ее постыдном прошлом. Она признавала, что все три дамы значительно превосходят ее и воспитанием, и красноречием; порой она даже не понимала, о чем они говорят, и лишь кивала в ответ. Она всегда только кивала; ведь, даже если бы она в душе была не согласна, все равно не осмелилась бы высказать это вслух.
В тот день сеньора де Рубин была не в духе, смущалась еще сильнее, чем когда-либо прежде, и мечтала лишь об одном: чтобы гости поскорее ушли. Однако донья Каста сегодня была как никогда разговорчива. Прежде всего, она выразила сожаление, что доньи Лупе нет дома, поскольку хотела бы обсудить с ней одно крайне важное дело. Аурора собирается наладить в Мадриде торговлю дамским бельем парижского и лондонского образца. Что вы об этом скажете?

Супруга Макси изо всех сил старалась скрыть охватившую ее скуку, старательно изображая заинтересованность поминутными кивками и вздохами восхищения в ответ на каждое слово доньи Касты.
-Моя дочь, - продолжала вдова Саманьего, - будет готовить приданое для невест, крестильные наборы для младенцев и те очаровательные корзинки, украшенные батистовыми оборками, в которых малютку впервые приносят в церковь. Уверяю вас, это весьма доходное дело, которое принесет всем нам немалые выгоды. А владельцем этого дела станет - заметьте! - не кто иной, как Пепе Саманьего. Именно он вложил в это деньги, которые ему любезно ссудил мой кузен дон Мануэль Морено-Исла, самый добрый и самый щедрый человек на этом свете. Воистину столичный житель! И вы знаете, он холостяк... проводит время в Лондоне и мается от скуки... Я все время ему говорю, что он мог бы сделать счастливой любую девушку из нашей семьи... Когда он меня навещает, я всякий раз закидываю удочку, а он только смеется... всегда только смеется...

"Можно подумать, мне есть до этого дело!" - думала про себя Фортуната, чувствуя, что у нее уже едва хватает терпения выслушивать бесконечные тирады гостьи, любезно улыбаясь и отвечая благосклонными кивками.

Наконец, все семейство Саманьего, слава Богу, убралось восвояси; однако не прошло и десяти минут, как пожаловал дон Эваристо в сопровождении своего слуги, который поддерживал его под руку, и Фортуната проводила его в гостиную, где он тяжело опустился в кресло.

-Донья Лупе дома? - спросил он.

-Никого нет, - ответила Фортуната; они были совершенно одни и могли спокойно говорить о чем угодно.

-Ах, я вижу, ты совсем одна! Ну, как ты себя чувствуешь? Мне сказали, будто бы ты была не совсем здорова.

Девушка заверила его, что это была даже не болезнь, а так - легкое недомогание; затем, сев рядом с ним, призналась, что в действительности ее болезнь была обусловлена вовсе не физическими, а, напротив, душевными страданиями - самыми тяжкими, какие только можно вообразить. Она очень нуждалась в мудрых советах своего друга и наставника, которые помогли бы вернуть мир в ее душу.
Начать она решила с Хасинты. Что представляет собой эта женщина, с ее чувствами и поступками? Что скажет об этом столь проницательный человек, лучший в мире знаток человеческих душ?
Она столько ломала над этим голову, и до сих пор не смогла понять, какой бес в нее вселился. Если она и впрямь ангел, то почему поступает так скверно? То, как она себя вела, скорее похоже на дьявольскую одержимость; да-да, видимо, так и есть: в нее вселился дьявол, который искушает нас и толкает на злые дела. А это значит, что она совсем даже не ангел. В то же время, Фортунате не давал покоя и другой вопрос: если Хасинта - демон, то почему она, Фортуната, так стремиться стать похожей на эту женщину, или даже лучше, чем она, если такое возможно? Тогда выходит, что Хасинта вовсе не демон.

Ей было бы трудно это объяснить, чтобы е друг Фейхоо понял бы ее, ибо она уже знала, что не сможет найти нужных слов, чтобы выразить свои запутанные мысли и чувства, рвавшиеся из ее груди.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118298

Переводчики: passiflora