Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 8.

Хуже всего было то, что они еще не успели ничего толком обсудить, когда вошла донья Лупе и пригласила Фейхоо выпить чашку шоколада. Славный кабальеро охотно согласился, и вдова Хауреги накрыла на стол. Пока он пил шоколад, донья Лупе рассказывала ему об их с Фортунатой визитах на улицу Мира-эль-Рио.
-Я признаю, - заявила донья Лупе, - что я не гожусь для подобного милосердия: я, должно быть, недостаточно храбрая, чтобы соваться в такие места, да и мой бедный желудок прямо-таки сводит от этих запахов. Я от души восхищаюсь моей подругой Гильерминой, но подражать ей в этом я не могу.
Фейхоо охотно поддержал беседу на тему филантропии, высказал несколько дельных советов, затем пожал обеим дама руки и откланялся.

Вечером Фортуната заметила, что с ее мужем определенно что-то не так. За обедом он не сказал ни слова; при этом он казался возбужденным, щеки его раскраснелись, и он то и дело тяжко и глубоко вздыхал. Когда они легли спать, жар у него уже прошел, но лицо по-прежнему оставалось непривычно румяным.
-У тебя болит голова? - спросила жена, глядя, как он рухнул в кресло, сдавив обеими руками голову. Макси ответил, что вовсе нет, голова у него совсем не болит, но он чувствует, что она у него совершенно пустая, словно заброшенный дом, в котором нет ничего, кроме мусора.

-В последнее время, - сказал он с горьким разочарованием в голосе, - я совсем потерял память, и я... я даже не знаю, как ты это назовешь. Сегодня я поднимался по лестнице, и вдруг впал в такую ярость, что позабыл обо всем на свете. "Как же это называется? - спрашивал я сам у себя. - Как же оно называется?.." Я вспомнил уже потом, когда вернулся домой. Сегодня я готовил глазные капли, и вместо сульфата атропина добавил в них эзерина, а это совсем другое дело. Хорошо, Бальестер заметил... Что за чертовщина! Ведь из-за меня больной мог ослепнуть... Я не могу работать... Я больше не могу работать... Моя голова меня подводит... Время от времени она у меня отказывает, предстваляешь?

После этих слов он пристально взглянул на нее, и Фортуната не сумела скрыть леденящий ужас в своих глазах.

-Представляешь, порой я чувствую себя таким идиотом - ну просто таким идиотом, как будто вместо головы у меня кусок гранита. Не успею я избавиться от этого наваждения - и тут же мне кажется, будто мне вломили молотком по голове. А иногда мне кажется, будто у меня вообще нет мозгов, и я самый безмозглый человек в мире, и вокруг меня происходят всякие странности... Что-то такое странное, что я даже описать не могу, только начинаю дрожать, кусать язык и плеваться кровью... Потом это проходит, но вскоре начинается снова...

-Ляг, отдохни, - предложила жена, охваченная тревогой и жалостью. - Ты просто устал: в последнее время ты столько работал.

Максимилиано медленно начал раздеваться, то и дело замирая в раздумье.

-Стоит мне поднять руку, - произнес он в ужасе, - как у меня начинается сердцебиение, и я не могу дышать. Бальестер говорит, что это нервы, сердечная диспепсия... газы... Но я-то знаю, что никакие это не нервы, не газы, все намного серьезнее. Это аорта... У меня аневризма аорты, и в один прекрасный день она - хлоп! - и конец...

-Успокойся... Поменьше читай свои медицинские талмуды, и этот бред у тебя сразу пройдет, - заверила она, помогая ему стянуть брюки.

Он остался с голыми ногами, ожидая, пока жена поможет ему снять ботинки.
-Благослови тебя Боже, девочка моя, - сказал он. - Помоги мне, твой бедный муж так нуждается в твоей помощи. Теперь я вижу, что Бог есть на свете.

Фортуната нежно взяла его на руки и отнесла на кровать. Она могла бы носить его и дольше, ведь он был совсем маленьким, а она - высокой и сильной.
Оба рассмеялись; но потом Максимилиано снова вздохнул, вложив в этот вздох все печали мира:

-Ты такая сильная!.. А я так слаб... А еще говорят, что женщины - слабый пол. Получается, что слабый пол - это я...

-Ложись лучше спать и выбрось из головы всякие глупости, - сказала она, стараясь говорить как можно ласковее - ведь она искренне его жалела.

-Если бы не ты, - произнес он тоном наивного ребенка, - мне было бы не жаль расстаться с этой жизнью. На что мне весь этот мир - без любви? Любовь - единственное, что имеет значение; все остальное - прах и тлен.

В это время Максимилиано тяжело застонал во сне, отвлекая ее от этих дум. Однако, его жена знала, что может ему помочь в такие минуты: очень осторожно она перевернула его на другой бок.

-Какой ужасный сон! - в полусне пробормотал Макси. - Мне снилось, что тебя рядом нет... а я... будто бы я схватил тебя за ногу и выбросил в окно, и сам бросился туда же... и моя аневризма лопнула, и вся комната наполнилась кровью, до самого потолка...

И он снова бормотал что-то в полубреду, пока не уснул, и она уснула тоже.
Проснулась она рано, поскольку у нее было много дел. К девяти часам, когда она вернулась в спальню проведать мужа и спросить, не нужно ли ему чего, она застала его уже одетым и весьма бодрым, совсем непохожим на того мрачного пессимиста, каким он был вчера. Он не только оправился от вчерашней слабости, но выглядел крайне возбужденным, энергичным, даже воодушевленным. Увидев жену, он бросился ей навстречу, застегивая на ходу воротник, и бросил с неожиданной горечью:

-Послушай... я должен тебе сказать, что эти визиты сеньора Фейхоо мне очень не нравятся. Я хотел сказать тебе это еще вчера, но забыл... Ты знаешь... Мне известно, что вчера он приходил снова, и вы поили его шоколадом с корицей. Мне рассказал об этом мой брат Хуан, который как раз проходил мимо нашего дома, когда он был здесь, и слышал ваши разговоры.

Фортуната была прямо-таки ошеломлена этой внезапной вспышкой, а еще больше - его тоном. Случалось и прежде, что Максимилиано по утрам ныл и капризничал, но такое с ним случилось впервые.
Повернувшись к зеркалу, чтобы завязатьь галстук, он продолжал:
-Сдается мне, что вы это делаете нарочно, чтобы досадить мне, чтобы сделать мне больно... Причем, не только ты, моя тетя тоже. Я знаю, вы все хотите загнать меня в гроб.

В зеркале Фортуната могла видеть бледное, как воск, лицо Макси; в приступе нервной лихорадки его голова так дрожала на тонкой шее, что, казалось, вот-вот оторвется. Она, как могла, постаралась его успокоить, но он лишь пуще распалился и набросился на нее с новыми претензиями, что она нарочно его расстраивает, и вообще, все они сговорились между собой, как бы поскорее его уморить. После этого супруга благоразумно замолчала, догадавшись, что ее муж немного не в себе, а потому не стоит ему возражать.
В скором времени эти приступы стали повторяться все чаще: теперь по утрам Макси все чаще бывал возбужден, подозрителен и чем-нибудь недоволен, повторяя одно и то же: все, дескать, против него сговорились и только и мечтают, как бы замучить до смерти бедного Макси. Причиной его гнева мог стать любой пустяк: оторванная пуговица на рубашке, сломанная застежка или тому подобная безделица. Иногда он заявлял, что поданный ему шоколад имеет какой-то странный привкус: не иначе, как туда подмешали яд; а иной раз возмущался, что балконную дверь нарочно оставили открытой, чтобы он простудился и умер. Со дня на день положение становилось все хуже, и даже донья Лупе, которая сначала только посмеивалась над его манией, не на шутку встревожилась.
И вот настал день, когда спокойный обычно Макси прямо-таки взбесился; домашние пытались его успокоить, но это лишь подливало масла в огонь. Он брыкался, кусался, рычал, как дикий зверь; в конце концов, он все-таки вырвался, выскочил из квартиры и бросился вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки.

Однако к вечеру волк всегда превращался в ягненка. По всей видимости, утренний заряд энергии к вечеру истощался, и уставший за день бешеный волк превращался в свою противоположность - кроткого ягненка. Фортуната уже успела привыкнуть к подобным перепадам настроения у своего благоверного, так что никакие новые причуды супруга удивить ее не могли. Она уже поняла, что с утра его недовольства лучше всего просто не замечать и ни в чем ему не перечить; по вечерам же у нее не оставалось иного выбора, как всячески ему угождать и держаться как можно ласковей, ибо иное поведение было бы просто жестоким.

Время от времени, особенно в самые интимные минуты супружества, Максимилиано горько сетовал, что у них нет детей; увы, такое нередко встречается в бездетных семьях. Фортунате эта тема совсем не нравилась, но ей не оставалось ничего другого, как терпеливо выслушивать его жалобы.
Однажды ночью она вдруг проснулась в радостном возбуждении, ибо в голову ей пришла счастливейшая мысль; весь следующий день она летала, словно на крыльях, а потом решила обсудить свою идею с Макси.
-Посуди сам, - сказала она мужу, - если Бог не дает нам детей, то, наверное, он знает, почему это делает. Но ведь мы можем усыновить ребенка, взять в дом сироту. Мне бы очень этого хотелось, он мог бы принести нам обоим немало радости. Мы ведь можем себе это позволить, хоть мы и бедны - не то что некоторые богатые сеньоры, у которых тоже нет детей. Да и что это за семья, в которой нет ребенка?

Максимилиано эта идея тоже понравилась, но вот донья Лупе, хоть и не возражала открыто, была от нее отнюдь не в восторге. По ее мнению, дети приносят одни лишь проблемы и хлопоты: шум, грязь, беспорядок, бесконечные болезни и головную боль. И, несмотря на то, что она все это высказала в самых деликатных выражениях, Фортуната все равно расстроилась: ведь она всю ночь мечтала, как усыновит сиротку, и уже успела его полюбить, поэтому ей трудно было расстаться со своей мечтой. Ох уж эти игры воображения!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118299

Переводчики: passiflora