Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 9.

Черз два дня после встречи с Хасинтой донья Лупе снова предложила Фортунате навестить Маурисию. Что подумает о них донья Гильермина, если они не придут? Однако Фортуната отказалась под каким-то предлогом, и донья Лупе пошла одна. Помнится, это был день святого Исидро, а значит, никаких распродаж в Монте-де-Пьедад не предполагалось. К десяти часам доноья Лупе вернулась, чрезвычайно расстроенная, и, войдя в кабинет, где ее племянница что-то шила, сказала с порога:
-Помолись, девочка, за бедную Маурисию.

-Она умерла! - воскликнула Фортуната, чувствуя, как боль сжимает ей сердце.

-Да, в половине одиннадцатого. Сдается мне, она и сама хотела умереть, ждала этого с минуты на минуту, бедняжка!... Я просто в ужасе. Даже не представляю, как я туда пойду. Боюсь, что подобное зрелище - не для меня. Когда я только пришла, она была еще в сознании... Расспрашивала меня о тебе, с таким интересом!.. Сказала, что любит тебя больше всех на свете, и что, как только войдет в Царствие небесное, тут же попросит Господа сделать тебя счастливой. Честно говоря, едва я это услышала, мне стало ясно, что дело совсем плохо. Севериана сказала, что ночью у нее было два или три припадка, ее приходилось держать. Она так мучилась, а потом так тяжело дышала... Я тоже заметила, что ее голос звучал как-то странно: как будто издалека; или даже из глубокого колодца... Лицо ее было совершенно безучастным, а глаза совсем провалились и как-то жутко блестели. Гильермина сидела возле ее постели, то и дело обнимала и целовала, и все говорила, что она должна думать о Боге, который страдал еще больше, чтобы спасти всех нас... А потом она вдруг как рванется, как схватит Гильермину за руку - она мне потом синяк показывала - да и пошла поливать всех кругом площадной бранью... Слышала бы ты, какие перлы исторгал ее прелестный ротик, то-то мы наслушались! Короче, это был ужас. Потом пришел падре Нонес, за которым Гильермина послала, чтобы выгнал из нее беса; но все было напрасно... Эта несчастная ничего не желала слушать, и даже святые проповеди падре Нунеса до нее не доходили. Но потом этой святоше пришла наконоец счастливая мысль: она налила бокал хереса и показала его Маурисии; та поначалу стиснула зубы, но потом запах спиртного сделал свое дело, она приоткрыла рот, и залпом выпила весь бокал! Как она потом облизывалась, эта несчастная! Так или иначе, она тут же успокоилась и - плюх! - откинулась на подушку. Тогда Гильермина вложила ей в руки крест, затем спросила, верует она в Господа, Пресвятую деву Марию и святых угодников, и та кивнула - вроде как да, верует. Падре Нонес стоял на коленях и молился, вот как ты молишься. Потом они зажгли свечу, и в комнате запахло воском, а у меня от всех этих свеч и молитв свело желудок, а мои нервы сделались, как будто гитарные струны, за которые без конца дергает этот слепой... Я сперва не хотела смотреть, но потом любопытство победило, и я взглянула. Глаза у нее совсем провалились, а нос... нос у нее заострился, словно ножом обструганный... И тут Гильермина возвестила, что она приняла святой крест, а это значит, что Господь ее простил, и что она теперь готова ступить на путь вечного блаженства, а Маурисия заплакала. Голова ее утопала в подушках, губы шевелились, а потом между ними высунулся кончик языка, словно бы она насмехалась над нами... А ее голос звучал так глухо и совсем невнятно; казалось, будто он доносится из подвала. Мне послышалось, что она говорит: "Еще... еще..." Другие, кто там был, утверждают, будто бы она сказала: "Я вижу мадонну и ангелов..." Все это чепуха: ничего такого она не говорила. Только это самое "еще", и я не сомневаюсь, что она всего лишь просила еще хереса. Гильермина и Севериана поднесли зеркало к самому ее лицу... и тут же заговорили вслух, не боясь больше ее потревожить, и я поняла, что Маурисия отошла в лучший мир. С ее лица сбежали все краски, оно вдруг сделалось совсем синим; буквально за десять минут она так изменилась, ты бы просто ее не узнала.

-Но какова Гильермина! - продолжала вдова Хауреги после недолгой паузы, закатывая глаза. - Ах, что за женщина! Ты не поверишь, но она все сделала своими руками, и с такой любовью, как не сделала бы и родная дочь. Она своими руками обмыла покойницу, а потом одела ее. И все сделала так умело, и так невозмутимо. Я предложила ей помочь, хотя, признаюсь, меня совсем не привлекают такие вещи. Я предложила это только из вежливости. Я знала, конечно, что святая особа никого не допустит к этой процедуре, поэтому и предложила свои услуги. Но я ведь предложила! Всегда нужно стараться произвести наилучшее впечатление. Нет, ты не думай, я не настолько бесчувственно, просто меня от подобных вещей в дрожь бросает; не то что эту сеньору, которая привыкла отираться среди больных и покойников, словно одна из этих сестер милосердия. Но если бы ты ее видела в эти минуты! Вся разрумянилась, и шаг у нее сделался такой легкий, словно летала... А когда все было кончено, мы вдвоем долго сидели в гостиной, и все говорили о Маурисии, как она страдала в этом Мадриде, и что теперь ее страдания наконец-то закончились. Кстати, она и о тебе спрашивала. "Где же, - говорит, - ваша племянница, разве она не пришла? На днях она обещала принести мне старые брюки своего мужа".

-Ах, да, конечно! - вспомнила Фортуната. - Вы не поверите, но я забыла. Я в самом деле обещала эти брюки одному человеку, который играет на трубе, на тромбоне и на чем-то там еще. Мы отдадим их Севериане.

-Я сама прослежу за этим, - ответила донья Лупе, намекая, что собирается туда снова.

-Нет, лучше я их сама отнесу, я их уже завернула в платок, - сказала племянница, которой вдруг тоже захотелось отправиться в дом покойницы. - Я все равно хотела туда пойти и тоже пожертвовать дуро на похороны - как и вы.

-Ну что ж, неплохая идея, - одобрила донья Лупе. - Но только отдать эти деньги лучше Гильермине: уж она-то знает, как ими распорядиться. Ах, да, совсем забыла сказать тебе одну вещь: она пригласила меня посетить ее приют; вернее, она пригласила нас обеих. Конечно, мы пойдем. Я надену свое новое пальто, а ты - ту юбку, которую начала себе шить; думаю, к тому времени ты ее успеешь закончить. Уж мы-то сумеем пустить ей пыль в глаза! А впрочем, это неважно. Меня беспокоит другое: как бы она не начала клянчить у нас новых пожертвований.

Вошла Папитос, и хозяйка велела ей принести ей чашку чая вместо кофе, потому что у нее легкое расстройство желудка. Сеньора сначала не сняла ни манто, ни перчаток, но потом, во время разговора ей стала жарко и она все же разделась, утверждая при этом, что так повелел ей внутренний голос, а сама она даже и не думала переодеваться. Но сумочка (?) по-прежнему оставалась у нее в руке. Она собиралась кое-что купить для Макси. Бальестер рекомендовал ему сырое мясо, но, поскольку тот упорно отказывался его есть, донья Лупе решила приготовить ему тушеные птичьи потрошки в соусе, а на сладкое - черные португальские сливы..

Фортуната не возражала, целиком поглощенная мыслями о скором посещении приюта доньи Гильермины. В этом приюте, кстати, можно выбрать какого-нибудь сиротку, чтобы усыновить. Кстати говоря, именно в это заведение поместили того малыша, которого дядюшка Пепе Искьердо все пытался продать Хасинте. О, Боже милосердный, какой ужас! Они ведь наверняка встретят там и ее тоже...

Но вскоре она перестала думать о Хасинте, полностью захваченная своими планами об усыновлении ребенка.
На следующий день, несмотря на протесты Макси, который предпочел бы отправиться с ними в Сан-Исидро, обе дамы, как и собирались, вернулись на улицу Мира-эль-Рио. Фортуната отчаянно боялась этого визита, и не в последнюю очередь потому, что ей страшно было взглянуть на бренные останки Маурисии. Испуганная и потрясенная, она осталась в гостиной, где сидела донья Фуэнсанта с черной шалью на плечах. Севериана сновала из гостиной в спальню; глаза ее были заплаканы, и на плечах у нее тоже была черная шаль. Сквозь приоткрытую дверь спальни, превращенной теперь в мертвецкую, Фортуната видела ноги лежащей в гробу ла Дуры, но ей не хватало духу встать и подойти к ней. Горе и страх переполнили до краев ее душу, а в памяти все звучали последние слова несчастной подруги: "Первым делом я попрошу Господа, чтобы ты тоже поскорее умерла, и тогда мы будем вместе на небесах". Эти мысли приводили сеньору де Рубин в ужас: как бы несчастна Фортуната ни была, она хотела жить. Каждый умирает, когда суждено, и только так.
Донья Лупе смогла пересилить себя и подойти к покойнице, но вскоре ей тоже стало не по себе, и она вышла из спальни.
-Девочка моя, - шепнула она своей племяннице. - Я не могу на это смотреть. Сама не знаю, что со мной происходит. Я боюсь смерти, боюсь покойников. Ты не думай, это не потому, что я брезглива. Просто для меня нет ничего страшнее, чем дыхание загробного мира. Вот чего я боюсь... Так что я лучше уйду, мне необходимо глотнуть свежего воздуха. А ты побудь здесь вместо меня, вместе с этой святой женщиной. Она там, внутри, возле гроба. Отдай ей за меня мой золотой. И смотри, как только вынесут тело, возвращайся домой. Ну, до встречи.

Едва вдова Хауреги вышла из дома, оставив племянницу в одиночестве, та отвернулась, чтобы не видеть неподвижных ног Маурисии, обутых в красивые башмачки, плетенные из светлого камыша; этих драгоценнейших в мире ног, которым не суждено более сделать ни единого шага. Вскоре донья Фуэнсанта тоже вышла, перекинувшись перед тем с Фортунатой несколькими словами. В недолгом времени дверь мертвецкой снова приоткрылась, и Фортунату охватила нервная дрожь: ей показалось, что сейчас появится призрак Маурисии... Но нет, это была всего лишь Гильермина. Переступив порог, она окинула девушку пристальным взглядом, от которого ей вновь стало жутко. Святая женщина направилась прямо к ней, по-прежнему неотрывно глядя ей в лицо, как будто никогда прежде ее не видела.

Мягко коснувшись ее плеча, она сказала:
-Я должна поговорить с вами.

-Со мной?

-Да, с вами, - повторила та, снова трогая ее за плечо. От этого прикосновения Фортунату бросило в жар, который дошел до самого сердца.

-Всего два слова, - добавила святая женщина, но тут же поправилась. - А возможно, чуть больше.

Фортуната увидела на ее лице выражение суровой решимости. Она хотела что-то возразить, но та не дала ей такой возможности; взяв ее за руку, как прежде брали ее мужчины, она сказала:

-Пройдемте, пожалуйста. Вы не торопитесь?

-Нет, сеньора...

-Я решила, что не уйду, пока не увижусь с вами. Вчера вечером я тоже ждала вас, но вы так и не пришли.

Они прошли в соседний дом, где жила донья Фуэнсанта, и уединились в неприбранной маленькой комнатушке, загроможденной сундуками и стульями, а также двумя комодами. Гильермина плотно закрыла дверь и уселась на один из сундуков, в то время как Фортуната устроилась на стуле.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118300

Переводчики: passiflora