Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 11.

Открылась дверь, и вошла Севериана, плачущая навзрыд. Настало время выносить тело Маурисии, и многоголосый женский плач оповестил об этом печальном событии всю округу.
Когда подошли Фортуната и Гильермина, двое дюжих мужчин уже подняли на плечи гроб с ее телом, чтобы снести его вниз и установить на скромный катафлак, ожидавший на улице. Любопытство и желание сказать подруге последнее "Прости" заставили Фортунату бегом броситься вниз по лестнице. На секунду она успела увидеть желтые кисти на черной ткани гроба, который тут же скрылся за поворотом лестницы. Тогда она бросилась на балкон и увидела, как гроб ставят на катафалк, и как траурная повозка начинает свой медленный и печальный путь, сопровождаемая лишь Хуаном-Антонио и еще двумя соседями. Ей вновь захотелось плакать; никогда прежде она столько не плакала за столь короткое время. И причиной тому была не одна лишь скорбь по ушедшему навсегда человеку, который ее любил, обожал, готов был отдать за нее душу; эта была еще и потребность облегчить душу, излить свою боль, вместе со слезами выплеснуть ее наружу; и, без сомнения, нет лучшего средство от черной тоски, чем слезы.

Вскоре катафалк скрылся из виду, и от Маурисия остались лишь воспоминания; пока они были еще свежими, но вскоре неминуемо должны были поблекнуть. Через десять минут после того, как вынесли тело, вошла Севериана с опухшими от слез глазами и открыла все двери, окна и балконы, чтобы проветрить дом. Комендантша решила устроить генеральную уборку и сама с готовностью взяла в руки метлу.

-Бедняжка Маурисия!! - сказала Фортуната Гильермине, поспешно отирая слезы, как будто в них было что-то постыдное. - Взгляните, сеньора,
Я знала, что она была дурной женщиной, но я ее любила... она мне нравилась, и я ничего не могла с этим поделать. И даже когда она мне рассказывала обо всех своих безобразиях, которые она творила... даже не знаю, что и сказать... Мне нравилось о них слушать... И когда она советовала разные нехорошие вещи, мне казалось, признаюсь вам честно, что эти советы не столь уж плохи, и что я правильно сделаю, если им последую. Вот как вы это объясните?

-Я? Что я могу объяснить? - в легкой растерянности произнесла благодетельница. - Наше сердце таит в себе много непостижимого, а уж все то, что касается чувств - и вовсе тайна из тайн. Бедная женщина! Видели бы вы, какой красавицей она была в юности! Ведь она выросла в доме моих родителей. Да, жаль девочку! Этот точеный профиль, взгляд, живость - вот и все, что осталось от прежней Маурисии. Потом она пошла по плохой дорожке, и лицо ее огрубело, и голос стал хриплым. Все уверяли, что она - живой портрет молодого Бонапарта, и действительно...

Гильермина указала на портрет Наполеона, и Фортуната согласилась, что Маурисия и в самом деле на него похожа. Затем святая женщина попрощалась с Северианой, пообещав вернуться на следующий день. Напоследок она посоветовала Севериане не падать духом, затем крепко взяла за руку сеньору де Рубин и потянула ее за собой. Севериана и комендантша проводили их до выхода.

-Нам о многом нужно поговорить, - сказала Гильермина Фортунате уже на улице. - Очень о многом. До сих пор мы лишь мимоходом касались этого вопроса. Я толком ничего и не знала. Не могли бы вы уделить мне еще немножечко внимания? И если вам не трудно, мне хотелось бы попросить вас еще об одной встрече. Не будете ли вы так добры встретиться со мной снова - для небольшой беседы?

-Все, что вы захотите! - воскликнула сеньора де Рубин, растроганная таким вниманием и снисхождением столь важной дамы.

-Ну что ж, тогда давайте договоримся, когда и где мы встретимся. Я вижу, вы собираетесь домой? Ну так пойдемте вместе: мне как раз надо зайти на улицу Суриты, чтобы решить одно дельце с моим кузнецом, так что мне ничего не стоит проводить вас. Это совсем недолго, буквально одна минутка, а потом я провожу вас до дома.

Фортуната с огромным удовольствием согласилась, и они вместе двинулись по кривой ухабистой дороге, отделявшей склоны горы Аргансуэла от каньона де Лавапьес. Они говорили о разных вещах, весьма далеких от высоких материй, а именно - о том, как все дорожает. Кусок говяжьей вырезки - кто бы мог подумать! - стоит целую песету; молоко - десять кварто; хлеб с отрубями - шестнадцать! Жилье тоже подорожало: плата за квартиру, которая раньше стоила не более восьми реалов, теперь выросла до четырнадцати. Так они добрались до улицы Суриты, и очутиьись в кузнице - огромной, черной, покрытой сажей и копотью, полной дыма и шума. Им навстречу поднялся хозяин этого заведения - крупный мужчина в закопченном кожаном переднике, с потным чумазым лицом; отложив в сторону свой молот, он извинился перед сеньорой, что не имел возможности вычистить ногти.

-Ну так что с кошками: все еще не готовы? Опять времени не хватило? - спросила дама, нахмурившись. - Бог мой, до чего лживы наши люди! Не вы ли мне обещали, что они будут готовы еще вчера? Или это не ваши слова? Право же, с вами никакого терпения не хватит.
Из-за вас мои плотники сидят без работы; вот уж воистину святые люди, с каким терпением они это выносят... Неудивительно, что вы так растолстели, сеньор Пепе... И наденьте шапку, а то вы вспотели - чего доброго, простудитесь.

Кузнец дружащим голосом попросил у нее прощения и клятвенно заверил, что уж к четвергу злосчастные кошки точно будут готовы. В последние дни у него было много работы, он просто не успел, но уж теперь-то сеньора обязательно получит свои кошки к назначенному сроку, можно поклясться всеми Христивыми ранами и его головой в придачу. В ответ благотворительница вновь принялась его распекать, сказав, что больше не верит его обещаниям. В конце концов, она оставила в покое несчастного кузнеца, пригрозив напоследок, что, если кошки не будут готовы к четвергу, она сама не знает, что с ним сделает. Распрощавшись с сеньором Пепе, обе сеньоры не спеша направились в сторону улицы Аве-Мария.

-Ну что ж, - сказала Гильермина. - Прежде чем мы расстанемся, я хотела бы спросить вас кое о чем.Не хотели бы вы прийти ко мне домой? Вы знаете, где я живу?

Фортуната кивнула. Дело в том, что Санта-Крус не однажды упоминал, что церковная крыса живет в доме, примыкающем к его собственному, и что они с Барбаритой каждый день видятся по каким-то своим делам. Фортунате пришлось хорошенько подумать, прежде чем назначить день своего визита, поскольку ей совсем не хотелось, чтобы об этой встрече узнала донья Лупе, которая непременно полезет в их дела со своими советами. В конце концов она решила, что навестит Гильермину в один из дней, когда эти де лос Павос отправятся в Монте-де-ла Пьедад.

-Я приду к вам в пятницу, - предложила Фортуната. - Если вы не возражаете. С десяти до одиннадцати утра.

-Великолепно... - согласилась Гильермина. - Ну что ж, прощайте, голубушка. Итак, я вас жду. Смотрите, не забудьте.

-Ну конечно... Не извольте беспокоиться.

Оставшись в одиночестве, Фортуната немного постояла в дверях, задумчиво глядя на улицу, в ту сторону, где скрылась Гильермина; затем медленно вошла в дом.
Остаток дня она провела, словно в лихорадке. Какая необыкновенная женщина эта Гильермина! Фортунате казалось, что она словно бы поселилась у нее внутри, словно бы стала частью ее самой. Она до сих пор ощущала на себе взгляды этой святой женщины, ее голос до сих пор звучал у нее в ушах.
А ночью, когда Макси давно уснул, Фортуната еще долго ворочалась в постели, не в силах сомкнуть глаз, одолеваемая странными мыслями, от короых ее бросало в дрожь. Она так явственно представляла себе Гильермину, как если бы та стояла прямо перед ней; но, что еще удивительнее, она ещ больше напоминала Фортунате Наполеона, чем Маурисия ла Дура. Может быть, всему виной ее голос? Этот голос был в точности похож на голос ее умершей подруги. Разве такое возможно, ведь они такие разные?
Как бы там ни было, но та непостижимая приязнь, которую она прежде питала к Маурисии, теперь перешла на Гильермину. Но как же, как такое возможно, если одна - пропащая душа, а другая - добродетельная сеньора, достойная преклонения всего мира?
"Я сама не знаю, как такое может быть, - думала Фортуната, - но это, несомненно, так. Их голоса так похожи, как будто принадлежат одному человеку... О Боже, а вдруг... вдруг это и есть ОДИН И ТОТ ЖЕ ЧЕЛОВЕК?"
Так она ломала голову, терзаемая бессонницей, стремясь понять суть этого непостижимого явления; ей казалось, что душа Маурисии, покинув ее бренное тело, теперь вселилась в эту церковную крысу... Как странно!.. Душа столь дурной женщины выбрала для нового вополщения тело этой святой... Хотя почему такое невозможно? Ведь Маурисия искренне раскаялась и очистилась от скверны; и после смерти ее душа стала такой же чистой, как и у этой святой благодетельницы...а возможно, даже чище...
"О Боже правый, как все запуталось! - думала она. - И кто бы мне объяснил, что со мной происходит..."

Потом перед ее глазами, словно наяву, проплыли ноги Маурисии... Ночная мгла вдруг озарилась ярким светом, и в полосе этого света Фортуната увидела маленькие ножки умершей, обутые в изящные башмачки... Сначала она видела только ноги; затем вдруг перед ней явилась и сама покойница; неслышными шагами она приблизилась и сказала:
-Фортуната, радость моей души, ты не узнаешь меня? Эх, Фортуната! Знай, что я не умерла, я по-прежнему в этом мире, рядом с тобой, и я пришла, чтобы сказать тебе это. Теперь я Гильермина, донья Гильермина, церковная крыса. Посмотри на меня хорошенько; взгляни на мое лицо, на мои ноги... на мои руки, на эту черную шаль... Я совсем сошла с ума с этим приютом, все только клянчу, клянчу, клянчу... У сеньора Вербо, у сеньоры Вербы... И даже у этого Пепе, чтобы он мне сделал эти кошки... И так без конца!"

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/118302

Переводчики: passiflora