Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Святая женщина какое-то время колебалась, не зная, что и сказать. Наконец, она вымолвила:
-Хасинта?.. Нет, ее здесь нет.
В скором времени к ней обратились те две дамы, и Гильермине пришлось отвлечься от Фортунаты, чтобы уделить им внимание; но эта невольная ложь чрезвычайно ее расстроило, ибо эта бесстрашная женщина, всегда отвечающая за свои слова и поступки, не терпела никакого обмана. Она всегда жила в мире правды, в котором чувствовала себя, как рыба в воде, и теперь солгала лишь ради своей подруги, которая скрывалась в соседней комнате, но чего стоила ей эта ложь, которую она всегда почитала смертным грехом!
Но, что ни говори, а эту комедию нужно было заканчивать.

-Милочка, боюсь, что вы немного взволнованы. Я рада буду выслушать вас - потом, на досуге... Но сегодня у меня уже нет времени... В другой раз.

-Значит, я должна уйти? - печально вздохнула грешница. - Хорошо, я приду позже; я должна рассказать вам кое-что еще... Я знаю, что если я не расскажу вам об этом, случится что-то страшное... Ах, то, что произошло со мной вчера... это было невероятно, просто невероятно!

Гильермина осталась стоять, растерянно повторяя про себя: "Что же это такое?"

-Если вы хотите продолжать, - сказала она вслух, - то сначала хотя бы успокойтесь. А то мы с вами никогда не поймем друг друга.

Между тем грешница пожирала глазами святую. В эту минуту Фортуната показалась ей похожей на Маурисию. Нет, черты лица ее, были, конечно, совершенно другие, но выражение... и голос... в голосе ее звучала та особая хрипотца, свойственная людям, имеющим приверженность к крепким напиткам.

-О чем вы думаете? - спросила Гильермина, вконец теряя терпение. - Почему вы так на меня смотрите?

-Я смотрю, потому что мне нравится смотреть на вас... - ответила Фортуната. И вчера, и позавчера, и все эти дни, начиная с того, самого первого, вы стоите у меня перед глазами, и вижу вас во сне и наяву. Вчера, когда со мной случилось... то, что случилось, мне словно кто-то сказал, что не видать мне больше ни сна. ни покоя, пока я не расскажу обо всем сеньоре.

Гильермину охватило необоримое любопытство; она села и, взяв Фортунату за руку, тихо попросила:
-Расскажите мне все.

-Вчера, - начала девушка; глаза ее при этом были опущены, но в конце каждой фразы она поднимала их кверху, что придавала ее словам особую драматичность. - Вчера я тихо шла по улице Магдалены, и все думала о вас... потому что я теперь все время думаю о вас, и вдруг... вдруг я остановилась перед той витриной, где выставлены трубы и краны... Сама не знаю, почему я остановилась перед ней: в конце концов, что мне до тех труб? Так вот, я почувствовала спиной чей-то взгляд... нет, скорее даже не спиной, а шеей его почувствовала, вот этим местом... А потом услышала голос... Ах, сеньора! Этот голос прозвучал мне в самый затылок - там, где начинаются волосы; прозвучал так жутко, как будто в шею мне вонзили ледяную иглу... Я застыла на месте... и увидела его... он улыбался мне.

Гильермина попыталась зажать ей рот, но безуспешно.

-Я не могла вымолвить ни слова... Я застыла, как статуя, мне хотелось плакать, хотелось бежать куда глаза глядят или вытворять еще Бог знает что...

-Я бы не сказала, что произошло что-то ужасное, - сказала святая женщина, которая сама не на шутку испугалась, но отчаянно старалась взять себя в руки. - Обычное приветствие, и не более того.

-Обычное приветствие? Ну, это как сказать. Он спросил у меня: "Как ты живешь, девочка моя?" А я не смогла вымолвить ни слова... Я отвернулась, и тогда он взял меня за руку.

-Ну, это уже слишком, - остановила Гильермина, поднимаясь во весь рост. - Давайте вы мне в другой раз об этом расскажете...

-Нет, постойте, осталось совсем немного... Я отняла руку, и больше он мне ничего не сказал... У меня не было сил, чтобы вот так уйти, не оглянувшись назад; я оглянулась и увидела его... Он уходил прочь, удалялся от меня... Тогда я пустилась бежать без оглядки, пока не оказалась у себя дома...

-Так-так...

-Подождите еще немного, - сказала Фортуната, которая уже не выглядела столь возбужденной; теперь она казалась скорее смиренной жалкой, настоящей кающейся грешницей, раздавленной тяжестью неискупимой вины. - Но это еще не самое худшее. После того, как я его встретила, в голове у меня застряла одна идея... это скверная идея, сеньора, я знаю... Но вы, сеньора, - вы святая, и вы сможете избавить меня от нее... Поэтому не знать мне покоя, пока я не расскажу вам о ней...

-Хватит, хватит! Ничего не желаю слушать!

-Чего же вы хотите? - спросила девушка, вцепившись в нее обеими руками, так что невольная исповедница вынуждена была отступить на шаг.

-Все та же старая песня, - задыхаясь от возмущения, бросила Гильермина. - Идея повторных прегрешений. И в чем же она состоит?

-Она состоит в том, чтобы... но посудите сами, сеньора... Я хотела бы избавиться от нее, я гоню ее прочь, но порой мне кажется, что я не должна от нее избавляться, что на самом деле это вовсе не грех...

-О, Иисусе милосердный!

-Это то, чему суждено быть, к этому все идет, - добавила сеньора де Рубин, принимая величественную позу революционера, готового бросить бомбу, чтобы взорвать нутро самой Земли. - Да, это моя идея, идея подзаборной шлюхи, идея уличной девчонки, такая же черная, как ее глаза - глаза Сатаны... И я не могу... не могу от нее избавиться.

-Замолчите!..

На лице Гильермины проступила паника; она отступила на несколько шагов, покачнувшись, как будто собиралась упасть. Впервые за долгие, очень долгие годы знаменитая благодетельница по-настоящему растерялась, не зная, как ей и быть. Она чувствовала, как под ее ногами разверзается бездна, и это выводило ее из равновесия, лишая той невозмутимости, что была так свойственна ей всегда. Она отчаянно старалась взять себя в руки, чтобы как-то справиться с этой ситуацией; тревожно глянув в маленькое окошко спальни, она произнесла:
-Но вы... Вы явно не в себе... Вы просто ничего не соображаете...совсем ничего...

Она так и не смогла договорить эту самую обычную фразу. Святая женщина, великая врачевательница чужих скорбей, неожиданно оказалась бессильна перед Фортунатой, которая до сих пор казалась ей живым воплощением всех человеческих слабостей.
-А что я должна соображать? - рассмеялась Фортуната, услышав эти слова. - Чем больше я пытаюсь соображать, тем хуже выходит...

-Я вижу, вы совсем обезумели... С такими идеями мы скоро вернемся в каменный век.

С ироничной усмешкой она пожала плечами, тем самым давая понять Фортунате, что отнюдь не разделяет ее стремления вернуться в каменный век.

"Для вас нет ничего святого; вы понятия не имеете, что такое принципы, честь и долг, потому что все это - принадлежность культурного человека, а вы - настоящая дикарка, из тех, что живут в пещерах и едят друг друга", - вот что могла бы сказать Гильермина, если бы не была столь великодушна. И сейчас она лишь пробормотала что-то невнятное, вроде того, что Фортуната - воистину дочь своего народа, преисполненного самых грубых и жестоких страстей, словно кабацкая песня.

И это было воистину так, ибо люди из народа, при всей их грубости и неотесанности, порой таят в себе истинные сокровища мыслей и чувств, как самоцветы таятся в пустой породе, пока не окажутся извлечены на свет Божий. Да, простой народ таит в себе великие тайны древней мудрости, и никакая цивилизация не в силах истребить его живую душу.

А Фортуната, казалось, совершенно сошла с ума. Ее ярость внезапно сменилась какой-то странной заторможенностью; лицо ее застыло неподвижной маской, глаза блуждали, как у потерянной. И Гильермина, которую все сильнее мучила совесть,в эту минуту решила признаться во всем.
-Я не могу... не могу больше лгать, - сказала она себе. - Не могу, не могу...

Она подняла глаза к потолку, скрестив на груди руки; на щеках ее выступил жаркий румянец, глаза заблестели. Она еще не вполне овладела собой, потрясенная не столько тем, что говорила эта бунтарка, сколько ее голосом, звучавшим словно из какого-то другого мира:

-Иисусе милосердный, спаси мою душу, и прости мне эту ложь, - прошептала Гильермина.
Затем она подошла к Фортунате и, коснувшись ее руки, произнесла с глубокой жалостью в голосе:
-Бедная женщина, это я виновата, что вы здесь наговорили таких ужасных вещей; да простит меня Господь, но я сама вынудила вас к этому; и причиной всему - фарс, ложь... Однако истина - превыше всего. Правда всегда спасала меня и спасет сейчас. Если бы вы все знали с самого начала, вы бы воздержались от этих дьявольских признаний, от которых у моей подруги разорвалось бы сердце. Вы думали, что их слышу я одна. Однако это не так, я обманула вас; да, я вас обманула, потому что Хасинта в эту минуту прячется в соседней комнате.

С этими словами она подбежала к стеклянной двери и толкнула ее. Фортуната, сидевшая как раз напротив этой двери, тут же встала и застыла безмолвной статуей, приняв угрожающую позу. Однако Хасинта не появлялась - лишь ее рыдания доносились из комнаты. Она сиделана стуле, уронив голову на кровать святой женщины.
Гильермина подошла к ней и тихо сказала:
-Прости ее, дорогая моя, она сама не понимает, что говорит.

-А вы, - обратилась она к Фортунате, стоявшей у двери. - Надеюсь, вы понимаете, что вам следует удалиться. Сделайте мне такое одолжение.

Возможно, все и закончилось бы миром; но тут Наследница выскочила из своего убежища, охваченная той яростью, в какую может впасть даже голубка, когда ей приходится защищать свое гнездо. О, святые угодники! Одним прыжком ворвалась она в кабинет, охваченная гневом и болью, едва не задыхаясь от потрясения, отчего ее слова прозвучали отрывисто и резко:
-Стерва! Потаскуха! Она еще смеет показываться нам на глаза!.. Как ее еще не отправили на галеры, только этого она и заслуживает... Нет... нет на земле справедливости... - выкрикнула она в бешенстве. - А вы... - продолжала она, обращаясь уже к Гильермине. - Как вы могли... Я вам так верила... Какой стыд... Подумать только: эта... эта паскуда здесь, в этом доме... Какой позор!.. Эта... эта воровка!..

Фортуната, в первый миг оторопевшая от изумления и страха, вдруг вскочила и метнулась за кресло, в котором только что сидела. Положив руки на его спинку, она слегка пригнулась вперед и покачала бедрами, словно тигрица, готовая к прыжку. Гильермина молча смотрела на нее, чувствуя, как на нее накатывает волна непередаваемого ужаса. Фортуната ниже наклонила голову. Ее черные глаза, в которых отражался свет, падавший с балкона, казалось, горели дьявольским зеленым огнем. И вдруг по кабинет разнесся ее голос, хриплый и ужасный:
-Нет, это ты воровка!.. Ты, ты!.. А сейчас... сейчас ты у меня получишь...

Вся страсть, гнев и ярость простого народа выплеснулась из нее в эту минуту ужасным взрывом. Она как будто вернулась в свое детство, к тем временам, когда взрослые, осыпая маленькую Фортунату площадной бранью, остервенело таскали ее за волосы, словно хотели оторвать ей голову. Казалось, она совсем забыла, кто она, зачем сюда пришла, и совершенно не понимала, что делает.
Хасинта и Гильермина в первый миг растерялись, но тут же Хасинта закричала в испуге, а затем и Гильермина принялась громко звать на помощь. Фортуната не успела ни убежать, ни затеять драку: в дверях появился слуга сеньора де Морено - англичанин, служивший прежде у какого-то лорда; затем - донья Патросиньо и, наконец, сам Морено.

Что было дальше, сеньора де Рубин помнила очень смутно. Ей помнилось, как железная рука англичанина ухватила ее за плечо с такой силой, что плечо потом болело несколько дней; помнилось, как ее вышвырнули из кабинета, как захлопнули дверь у нее перед носом, и как она, сама не своя от пережитого волнения, спустилась по лестнице.

Все бросились к сеньоре де Санта-Крус, потерявшей сознание, а Морено, чье лицо выражало одновременно ужас и насмешку, сказал лишь одно:
-Надо же, какой кошмар нам пришлось пережить, чтобы у моей тетушки мозги встали на место!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/129662

Переводчики: passiflora