Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

Фортуната сбежала вниз по ступенькам, задыхаясь от смеха. Это был истеричный, почти безумный смех, то и дело прерыываемый междометиями:
-Сказать такое мне... Мне... Если бы они меня не вышвырнули - ух, я бы ей показала... я бы ей такое устроила... Но я не знаю... не могу вспомнить, попала я в нее или нет... Сказать мне такое!... Как у нее еще язык повернулся!.. Ха... ха... ха...
Ноги у нее подкашивались, колени дрожали, она едва держалась на ногах.
Мало-помалу солнечный свет и свежий воздух привели ее в чувство, в голове у Фортунаты немного прояснилось, и до нее наконец стало доходить, что же она натворила. Неужели она и вправду говорила и делала все эти ужасные вещи? Она не была уверена, она вообще в те минуты ничего не соображала, но - да, безусловно, что-то такое она сказала. А зачем та, другая, назвала ее воровкой?
Она направилась по улице Мира, ступая по тротуару, не чуя под собой ног и сама не зная, куда идет и зачем.

"Однако, что же я натворила?.. - думала она. - Хорошенькое вышло дело, ничего не скажешь... Назвать меня воровкой - и это при том, что сама у меня украла то, что принадлежало одной лишь мне!"
Она повернула обратно, продолжая бормотать сквозь зубы свой бред, выплевывая слова, будто проклятия:
-Ты можешь называть меня, как хочешь... Как бы ты меня ни назвала - ты будешь права... Ну конечно, ты же у нас ангел!... Но у тебя нет детей. У ангелов не бывает детей... А у меня - есть... Это моя идея, только моя идея... Я в бешенстве, я просто в бешенстве... И у тебя их не будет, никогда не будет у тебя детей, а вот у меня - будут... Я в бешенстве, я просто в бешенстве...

Когда она миновала здание банка, ее снова охватил смех.
-А вы точно такая же, как и та, другая, сеньора Святой Дух!.. - продолжала она свой бесконечный монолог. - Донья Маурисия, Гильермина ла Дура... Вы все хотите заставить меня поверить в то, что она - святая... Славное вышло бы дельце... Была просто святошей, а теперь ей самое время стать епископшей, если такое возможно... стать епископшей, забраться в исповедальню и отпускать нам грехи... Была пьяница, шлюха, пропащая душа... теперь - святая, перед которой преклоняются все священники... даже Пресвятая дева и святой Иосиф...

Постепенно ее идеи становились все причудливее, и в конце концов, чувствуя в душе мучительную тоску и невыносимую тяжесть, она внезапно подумала:
"Но для кого я все это говорю? Бог мой,вокруг же никого нет, я совсем одна! Зачем, зачем же ты умерла, зачем покинула меня, подружка моя Маурисия!.. Что бы они ни говорили - ты была ангелом на земле, а теперь ты - ангел на небе; а я здесь одна, совсем одна-одинешенька... Зачем ты умерла?.. Вернись назад... Что мне теперь делать?.. Что ты об этом скажешь?.. Что посоветуешь?.. О, как же мне хочется плакать... Я одна, совсем одна, и некому сказать хоть словечко мне в утешение... Ах, какую подругу я потеряла!.. Маурисия, оставь свой горний мир, вернись назад, оживи... Взгляни, ведь я - сирота, и другие сиротки из нашего приюта - все мы скробим о тебе... Все те бедняжки, которых ты покинула - все они зовут тебя... Пойдем же, пойдем... Сеньор Пепе сделал для тебя твои кошки... сегодня утром я заходила к нему в кузницу, видела, как он трудился над ними, стучал молотом - дин-дон, дин-дон... Маурисия, подружка моя ненаглядная, вернись ко мне, побудь со мной еще хоть немножко... Мы расскажем друг другу о наших горестях, вспомним, как нас любили наши мужчины, какие слова они нам говорили, когда мы были красивее и моложе; а потом мы будем пить водку, потому что я тоже хочу пить водку, как ты, ведь тебе в этом не было равных... И я буду пить вместе с тобой, чтобы утопить все мои печали - да-да, все они сгинут, надо только хорошенько напиться...

Наконец, она добралась до дома. Она двигалась как заведенный автомат, чувствуя себя совершенно потерянной. Дома никого не было, кроме одной лишь Папитос, с которой она не перемолвилась ни единым словом. Она прошла в свою спальню, сняла пальто и бросила его на диван. И тут силы ее покинули, она бросилась ничком на диван, рыдая и воя, словно раненый зверь, молотя кулаками ни в чем не повинную подушку. Вскоре она забылась тяжелым сном, полным причудливых и ужасных видений, потеряв счет времени.
Ее разбудил тусклый свет в комнате. Присмотревшись, она различила встревоженное лицо доньи Лупе, склонившейся над ней.
-Что с тобой? - спросила она. - Право, ты меня напугала. Звоню-звоню, а ты не открываешь. А потом ты вдруг засмеялась и стала говорить что-то непонятное...
Фортуната почувствовала себя очень неловко. Тетя принялась ее расспрашивать, но на все вопросы Фортуната отвечала уклончиво.
-Ты куда-то ходила сегодня, - заметила донья Лупе. - Где ты была?
-Я ходила покупать ту самую ткань, про которую вы говорили...
-И где же она?
-Что - ткань? Не знаю...
-Похоже, у тебя что-то с головой. Что-то ч тобой определенно не так. А ну-ка, вставай!

Но Фортуната не так и не пожелала встать.
Достойная вдова пришла в ужас, заподозрилв, что у племянницы помутился рассудок. Почтенная сеньора следила за ней весь вечер, боясь обнаружить еще более тревожные симптомы и не догадываясь, что Фортуната тоже следит за ней, чувствуя, как в ее душе все больше крепнет ненависть ко всей этой семейке. Она уже просто не могла видеть их всех. Это были ее враги, ее шпионы, ее тюремщики. Куда бы она ни направилась - повсюду за ней неотступно следовала донья Лупе. Все времфя она чувствовала устремленный ей в спину взгляд и слышала позади легкое шуршание тапочек доньи Лупе; это самое шуршание отчего-то злило и раздражало ее больше всего.
На следующий день, после обеда, когда Макси ушел в свою аптеку, гнев и ярость Фортунаты достигли таких пределов, что ее охватил страх, что они могут прорваться наружу. Тогда она обвязала голову мокрым полотенцем, притворившись, будто ее замучила мигрень, заперлась в спальне и легла в постель. Спустя полчаса ее вновь охватила та самая безумная идея, что пьянила и будоражила ее чувства. Словно вино из бокала, эта идея маленькими глотками вытягивала всю боль ее сердца, пока та совсем не утихла.

Потом она вдруг почувствовала, как какой-то внутренний голос велит ей немедленно встать и идти на улицу. Вот, повинуясь ему, она встает, одевается, так и не решаясь при этом снять с головы повязку. Вот она выходит из дома, движется в сторону улицы Магдалены, к тому самому магазину, где в витрине выставлены трубы и краны - именно туда звал и манил ее таинственный внутренний голос. Так всегда бывает: когда мы в каком-то месте встречаем наше счастье, нас потом снова и снова тянет туда в надежде, что мы встретим его опять. Ах, какие там трубы, латунные ключи, краны и все остальное водопроводное снаряжение... Долго стоит она в ожидании возле этой витрины, очень долго стоит. Потом тяжело вздыхает и направляется в сторону площади Прогресса.

На улице Баррионуэво она остановливаетс\ перед дверью небольшого магазинчика, где, изящно и живописно драпируясь, висят различные материи. Фортуната задумчиво рассматривает отрезы тканей, порой рассеянно пропуская их между пальцами, время от времени восклицая:
-Какой красивый кретон!
В магазине всем заправляет карлик-уродец в красном балахоне и с тюрбаном на голове, который, видимо, застыл на полпути эволюции и, в соответствии с теорией Дарвина, уже перестал быть обезьяной, но человеком так и не стал. Этот уродец проделывает великое множество забавных трюков, чтобы привлечь в магазин как можно больше посетителей, и у его дверей постоянно толпится детвора, чтобы поглазеть на карлика и посмеяться над его шутками.
Выйдя из магазина, Фортуната следует дальше, мимо таверны, в у входа в которую стоит жаровня с пылающими углями, на которую сверху водружена огромная решетка, где жарятся отбивные котлеты. При виде этой таверны ее охватывают воспоминания, от которых ее сердце бьется все сильнее.

Далее ее путь лежит мимо церкви Консепсьон Херонима, потом она поднимается по аллее де Вердуго к площади Провинции; и там, любуясь нарядными клумбами, оказывается перед выбором, двинуться ли ей дальше, в сторону площади Понтехос, куда зовет ее безумная и неотвязная идея, или же все-таки повернуть на Толедскую улицу. Сама не зная почему, она выбирает второе. Вот она сворачивает с Имперской улицы и останавливается на углу Фьель Контрасте, где до нее доносятся звуки фортепиано, играющего необычайно красивую мелодию.

Под эту музыку хочется танцевать; быть может, под нее даже кто-то и танцует, хотя она в этом и не уверена.
И тут у нее на пути возникает некое препятствие, какие часто можно встретить на улицах Мадрида. Вверх по улице тащится повозка, которую тянут семь мулов, запряженных цугом. Передний из этих мулов забирается на тротуар; остальные старательно следуют его примеру, чтобы сократить путь. Повозка, нагруженная бурдюками с оливковым маслом, вихляется позади, словно привязанная к оси собака, и грохочет, словно сковорода, которую шалун волочит за собой на веревочке. И эта самая повозка нос к носу сталкивается с тележкой мясника, груженной ободранными коровьими тушами, и оба возницы, как всегда в подобных случаях, принимаются осыпать друг друга любезностями. Пройти мимо них совершенно невозможно, поскольку запряженные цугом мулы растянулись по всей улице, наглухо перегородив дорогу еще и щегольской бричке, в которой сидят две сеньоры. Ну и как тут прикажете развернуться?

В скором времени к ним присоединяется еще и роскошный экипаж, в котором сидит некий кабальеро, очень толстый, и уже никто не может двинуться ни вперед, ни назад. Мясник отчаянно ругается, к месту и не к месту поминая имя Божие. Возница упряжки нахлестывает своих мулов, которые тут же принимаются реветь и лягаться. Один из них бьет копытом в дверцу брички с двумя сеньорами. Крики, вопли, треск ломающегося дерева и брань извозчика, где поминаются Господь Бог, Пречистая дева, Святой Дух и кровь Христова, а также подробно расписывается, что именно извозчик с ними сделает, попадись они ему в руки.

А фортепиано все продолжает наигрывать веселые арии, что еще больше злит возниц, пассажиров и прохожих, а также нескольких женщин, торгующих платками, чьи лотки в суматохе упали в канаву. Теперь они подбирают разбросанный товар, подсчитывая убытки и прикидывая, можно ли отстирать от грязи пострадавшие платки, и громко ругают невидимого пианиста, которому нет никакого дела до их невзгод.

Какой-то лоточник расхваливает перед прохожими потрясающие ножницы для резки стекла, которые прекрасно подойдут также для стрижки собак; другой продает самые лучшие в мире карандаши (они у него не оточены, и их толстые грифели выглядывают из древесины, словно огромные жирные точки), успевая одновременно ругаться с возчиком, чей мул влез на тротуар и успел подобраться вплотную к его лотку. Фортуната смотрит на них и смеется. Ноги ее скользят по мокрой мостовой.
И вдруг - ах! - словно раскаленный гвоздь вонзили ей в сердце.

Она увидела, как вниз по Имперской улице в сторону этой толпы идет Хуанито Санта-Крус. Она поднимается на цыпочки, чтобы лучше видеть и самой быть увиденной.
И - о чудо! - он тоже ее заметил. Она видит, как он оборачивается, как идет прямо к ней. Она вся трепещет от волнения, а он берет ее за руку, расспрашивает о здоровье.
Поскольку пианист по-прежнему наигрывает свои арии, а возницы продолжают ругаться, им приходится разговаривать очень громко, чтобы хоть что-нибудь расслышать в этом гаме. При этом Хуан выглядит очень несчастным и, провожая ее до подъезда Фьель Контрасте, говорит:
-Я разорен, девочка моя, и теперь, чтобы прокормить моих родителей и жену, я вынужден служить клерком в конторе. А впрочем, я подумываю о работе вагоновожатого - это те, кто водит трамваи.

Взгляни, как я обносился.
Фортуната смотрит на него и чувствует такую боль, как если бы ее саму постиг подобный удар судьбы.
Санта-Крус и впрямь выглядит не лучшим образом: на нем просторный плащ, не скрывающий поношенную куртку с вытертыми кантами, потрепанный галстук и рубашку, которую не меняли по меньшей мере две недели.
И тут Фортуната бросается к нему на шею со словами нежности:
-Душа моя, я буду работать для тебя; я привычна к любой работе, а ты - нет; я все умею: гладить, готовить, прислуживать... Ты не должен работать... я буду работать за тебя... Сколько я работала на других - теперь все, хватит! Мы с тобой будем жить в маленькой квартирке, только вдвоем - и мы будем счастливы.

И тут начинают таять перед ее глазами дома и синее небо, и Хуана в поношенном плаще вместо привычного щегольского пальто уже нет рядом. Исчезли здания и повозки, а вместо них Фортуната видит до оскомины знакомую картину: вот на вешалке висит одежда Макси, на другой - ее собственная; вот окно с перкалевыми занавесками; затем она видит кровать и всю остальную спальню. Вот до нее доносится голос доньи Лупе, распекающей Папитос за то, что она вместо масла заправила лампы керосином. И хорошо еще, что это случилось днем и хозяйка заметила, а если бы ночью кто-нибудь зажег эту лампу? Еще, чего доброго, пожар бы случился!

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/219999

Переводчики: passiflora