Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Глава 3.

В уединении собственной спальни мой герой наконец смог немного успокоиться и хотя бы отчасти совладать с той тревогой, с которой он покинул дом Санта-Крус. Слуга помог ему раздеться, и хозяин его отпустил, после чего, закутавшись в халат, улегся на диване. В эти печальные минуты он пытался обмануть бессонницу, то расхаживая по комнате, то на краткое время забываясь недолгим тревожным сном.

Перед его глазами вставали образы и картины последних дней, а порой и совсем давних времен, не имеющие, казалось бы, никакого отношения к тому, что происходило с ним сейчас. В эту ночь, против своего обыкновения, Морено, едва отпустив камердинера, заснул прямо на диване мертвым сном без сновидений; однако, уже через полчаса он проснулся, не в силах понять, который час и сколько времени он проспал. Внезапно его охватило такое волнение, что стало ясно: едва ли он теперь сможет уснуть. Ему казалось, будто он играет в шахматы с каким-то неведомым соперникам, незримой рукой передвигающим фигуры по черным и белым клеткам. Вот неизвестный игрок сделал тот самый ход, который постоянно использовал он сам: "ход пешкой".

"Взгляни на себя! - словно произнес кто-то рядом. - Что ты сделал в этой жизни? Вот сколько ты прожил в Испании? Целый год, даже больше. И что в итоге? Ничего. Бедняга! То, что казалось таким простым, на поверку оказалось поистине невозможным...Я так стремился привлечь внимание этой самой благословенной и окаянной женщины на земле, что в итоге стал безвкуснее любого школяра. И все ради чего? И вот скажи ты мне на милость, тупица ты этакий, чем тебе так запала в душу эта красотка? Ведь есть же другие - намного красивее, умнее, элегантнее... И, тем не менее, лишь она для тебя - единственная на свете...

Она просто сводит меня с ума, заставляет испытывать такие чувства, которых я прежде никогда не испытывал: тоску, радость, печаль... Мне хочется то смеяться, то плакать, я чувствую себя перед ней дураком. Как будто я в мои сорок восемь лет заболел корью, словно младенец. Никогда прежде не случалось со мной такого... словно кто-то ножом режет мне сердце; я хочу быть с ней смелым - и не могу. Я хочу сказать ей изысканный комплимент - а мои уста изрекают самую банальную пошлость. Я боготворю ее, как никого другого... Я еду следом за ней в Биарриц, сопровождаю ее в Париж; и чем больше я стремлюсь добиться взаимности, тем сильнее сам ее боготворю... Вот так бы и отрезал это чувство, словно пораженную гангреной конечность! А что значит: боготворить женщину? Кто может сказать, что это вообще такое? О, с какой радостью я бы сказал этой женщине те самые слова, которых не говорил никому прежде: если бы она была свободна, я, не задумываясь, женился бы на ней..."

С этими мыслями он поднялся, собираясь отправиться на прогулку.
"Все-таки этот мир - поистине непостижимая вещь, - думал он. Я - несчастен; она тоже несчастна, ибо ее муж - настоящий слепец, который даже не понимает, какое сокровище ему досталось. Соединив воедино оба наши несчастья, мы могли бы стать счастливыми, если бы наш мир не был таким, каков он есть, а именно - тюрьмой, где томятся людские души, где вместо цепей и решёток - правила и условности... Порой мне даже кажется, что я воочию вижу эти решетки...

Она так весела, так спокойна, а ее высказывания так остроумны! Как она уложила меня на обе лопатки! Я был так сконфужен, что даже не нашёл, что ответить, а когда я наконец подобрал слова, она уже упорхнула прочь!.. а ведь я сказал совсем не то, что думал... Наговорил таких глупостей, что просто в голове не укладывается... О, Боже, если мне суждено умереть, пусть мой разум останется жить до самой ее смерти, чтобы я мог любоваться ее прелестным личиком, видеть ее спокойные насмешливые глаза, ее роскошные тёмные волосы с золотыми отблесками... эти губы, которые каждым своим словом режут мне сердце, словно кинжалы...

О, бедный мой ангел! Она одержима лишь одной страстью: жаждой материнства, жаждой неутолимой и безутешной. Эта ее страсть передалась и мне, и теперь я сам сгораю от жажды; теперь я тоже хочу иметь детей, как и она. О, если бы она только знала!.. Если бы сейчас, на краю бездны, она попросила бы меня дать ей ребенка, я бы достал ей его хоть со дна морского! Я бы украл его для нее, если бы она только позволила... Я бы украл его, не задумываясь... Только мечты о ней и держат меня здесь. Сколько раз я хотел сказать ей: "Ради ребенка я готов измениться..." Все никак не могу набраться смелости... Не могу найти слов..."

Сердце его забилось с такой силой, что ему пришлось сесть. Он начал задыхаться, чувствуя, как к сердцу приливает кровь, как оно бьется все сильнее. Казалось, будто сам дьявол-кузнец выхватил его сердце из горна и теперь снова и снова наносит по нему тяжелые удары молотом.

"Это ужасно... - подумал он. - Оно не выдержит, просто разорвётся однажды... Ах, если бы она меня полюбила, мое бедное сердце тут же бы исцелилось... ведь это не просто болезнь, это - отчаяние, безнадежность... Ах, чем же я так провинился, что я так несчастен? Боюсь, что я так
никогда и не смогу этого понять. Все мои похождения - по сути дела, не более, чем стремление убежать от правды. Люди считают меня счастливчиком, думают, что я с жиру бешусь. Глупцы!"

Он сам не знал, как и почему картины минувшего дня отпечатались в его голове. Дольше других почему-то задержалась одна.
Утром, гуляя по Ретиро, он наткнула на одного из тех гнусных нищих, что обычно попрошайничают на окраинах, но порой забредают и в центр. Этот человек был одет в лохмотья и передвигался на одной ноге, опираясь на костыль; вторая нога выглядела просто отвратительно: бедро было раздуто и покрыто струпьями, а ступня выглядела скрюченной, высохшей, безжизненной и без конца кровоточила. И всю эту мерзость он ещё выставлял напоказ, чтобы возбудить сострадание!

Эта нога была для него средством существования - его поместьем, приносящим доход, его деловой конторой или, на худой конец, гитарой или скрипкой, при помощи которых добывают себе пропитание другие нищие. Но Морено это зрелище лишь возмутило до глубины души; он прямо-таки закипал от гнева при виде этих предпринимателей, что, спекулируя на своих страданиях, пристают к порядочным людям.
Когда же Морено отвернулся, чтобы его не видеть, этот чертов нищий, упершись своим костылем, проворно прыгнул вперёд и оказался прямо перед ним, выставив напоказ свою ногу. Удрученному кабальеро совершенно не хотелось давать ему милостыню, но в конце концов он всемже бросил ему монету - просто чтобы избавиться от этого жуткого зрелища - и прибавил шагу, чтобы поскорее уйти подальше от нищего.
"Какие же дикие нравы в этой стране, даже в столице!.. - думал он. - И что меня понесло за Пиренеи?"

Нет, мне никогда не получить того, о чем я мечтаю... Эх, лучше уж подумаю о том, как мне заснуть... Но почему я, собственно, так хочу заснуть? Может, лучше просто подумать и помечтать? А ещё можно посчитать вот эти полоски на обоях, зеленые и голубые, проходящие на расстоянии двадцати пяти сантиметров друг от друга; нет, даже двадцати. И цветы, серые и голубые, через один. Красивый рисунок!.. Кто, интересно, его придумал?.. А вот здесь - маленькое пятнышко... Пожалуй, я скорее засну, если буду смотреть на свет..."

Он стал смотреть на горящую лампу, стоявшую посреди стола - большого, круглого, покрытого богатой скатертью. Это была масляная лампа с двумя бронзовыми резервуарами, соединенными общим стержнем. Вокруг каждого резервуара стоял зелёный экран с оборкой из атласа того же цвета, топорщившейся волнистыми фестонами. Лампа освещала лишь стол, а остальная комната тонула в полумраке, а старый гобелен отливал тусклой зеленью. На столе лежали перчатки, несколько книг, стояли две фотографии в красивых рамках - на одной из них красовался толстяк Арнаис - пресс-папье, чайный сервиз тончайшего фарфора, шкатулка из слоновой кости и несколько других, столь же красивых вещиц.

"Вон та перчатка, что брошена на пресс-папье, - думал он, - похожа на гончую, готовую к прыжку... Какое торжественное молчание! Лишь слышно, как неумолчно журчит фонтан на площади Пониехос, да порой прогремит экипаж по Пуэрта-дель-Соль... Верно, какой-нибудь полуночник возвращается домой. Так, бывало, и я проезжал в своём кэбе по улице Пикадилли, возвращаясь из клуба... Вот только мой кэб мчался быстрее ветра, а эти колымаги едва тащатся, но при этом трясутся и громыхают по булыжникам, словно вот-вот развалятся. Какие, однако, воспоминания они пробуждают в моей памяти!.. Как живая, стоит она у меня перед глазами, как в тот вечер, когда я увидел ее в Хаймаркете, на выходе из бара... Никогда я больше не встречал подобной женщины! Эта дурочка Аурора Фенелон ей и в подметки не годится! Эх-хе-хе! Все прошло, все осталось позади, растаяло, как след за кораблём..."

Внезапно он вскочил и принялся мерить шагами комнату.

"Завтра же уеду, - подумал он. - Да-да, завтра же уеду навсегда. Не хватало ещё умереть здесь. чтобы меня везли на одной из этих жутких колымаг! Нет уж; с Божьей помощью, я принял решение; оно пришло внезапно, словно что-то меня осенило... Скорее бы дождаться рассвета, чтобы позвать Тома: пусть соберёт вещи. Завтра надо будет сделать покупки. Не могу же я вернуться из Испании без маленьких подарочков, вроде вееров и бубнов... Просто счастье, что она подала мне эту идею: уехать! Давно уже это надо было сделать! Для чего мне оставаться здесь? Чего я этим добьюсь? Она так сказала: ну что ж, я должен подчиниться. Любое ее желание для меня - закон. Если она мне сказала: "Уезжайте, друг мой", - значит, я уеду.

Кто знает: может быть, она полюбит меня, когда я уеду? Будет думать обо мне?.. О, если бы я мог ее убедить, что дарить свою любовь такому человеку, как ее муж - все равно что кормить осла розами: он их просто сожрет, как любую траву, и не оценит. Если бы я мог в этом ее убедить!.. Ну, ничего, подождём, пока она сама в этом убедится. Но - нет, этого никогда не случится. Она безумно любит этого павиана и так и умрет, любя его. Да, я уверен, она его презирает - но при этом все равно любит: эти противоположности часто уживаются в человеческом сердце. Но вот я подумал: не придёт ли однажды ей в голову мысль, что она любит меня? Я был бы счастлив, если бы она подумала об этом хоть однажды - а лучше, дважды. Как было бы хорошо, если бы она сказала: какой он славный, этот Морено! И скольких бы несчастий я избежала, если бы стала его женой; и у нас родился бы ребёночек, а возможно, и двое, или даже больше. Кто знает...

Скажет ли она это хоть когда-нибудь? Не знаю, но мне почему-то верится, что скажет. Я это знаю... в глубине моей души теплится лучик надежды, словно зерно, упавшее на благодатную почву... пусть оно ещё не проросло, но оно живо... Если бы я знал, что она это скажет, я бы стал самым благочестивым католиком в мире... благочестивее самого папы Римского... Сколько месс, сколько богослужений я бы высидел, лишь бы ее порадовать! И я бы делал это искренне, без лицемерия, просто потому, что люблю ее, а вера придёт - да, придёт; ведь была же она у меня когда-то, хоть потом и ушла неведомо куда... А ведь, пожалуй, уже светает... А я так и не уснул, и уже не усну. Завтра я уеду; я бы уехал уже сегодня вечером, если бы успел собраться в дорогу... Придёт ли она проститься со мной? Даже не знаю, что и лучше: ведь, если я ее увижу, я не смогу уехать. Хотя, почему это не смогу? Я уеду. Она хочет, чтобы я уехал, она мне сама об этом сказала. Вдали от неё я смогу любить ее так же, как и сейчас, когда она близко; тогда и она меня полюбит. Я стану для неё недостижимой мечтой, а мечты всегда ранятся сердце сильнее, чем реальность".

Он снова лег и принялся рассеянным взглядом изучать стены комнаты.
На одной из стен висела большая картина, где был изображён святой Иосиф со своим семейством; художественная ценность этой картины была невелика, но Морено ее очень любил, потому что она долгие годы висела в его спальне, где он родился. Она была связана с его воспоминаниями о детстве, когда он любовался этим святым, восседающем среди облаков, в желтом плаще, складки которого теряются в облаках, с младенцем и с посохом в руке.
При взгляде на эту картину нашему доброму кабальеро вспомнился его отец; ему даже показалось, что он вот-вот войдёт, и в его голосе зазвучит металл. Матери своей Морено не знал: она умерла, когда он был совсем крошкой.

Потом ему вспомнилось, как они с сестрой (той самой сестрой, ныне вдовой, в доме которой он теперь жил), держась за руки, отправлялись в гости к своему дедушке в Ла-Консепсьон-Херонима. И как однажды вечером, свернув на улицу Империаль, они заблудились; вернее, заблудилась она, а он тогда чуть не умер от страха. А в другой раз, на Пласа-де-Провинсиа, он увидел бесхозного осла (на самом деле осел принадлежал водовозу, просто тот зашёл в ближайшую таверну). Маленькому Манолито тогда нестерпимо захотелось прокатиться на нем верхом, и он, недолго думая, взобрался к ослу на спину. Но проклятая скотина, почувствовав на своей спине непрошеного всадника, тут же пустилась вскачь, и, хотя мальчик держался изо всех сил, в конце концов она все равно его сбросила... Это случилось уже на Сеговийской улице, рядом с мостом. Осел так и не остановился, но всадник слетел у него со спины и упал, ударившись головой. После этого падения у него остался шрам; едва заметный, он виден даже сегодня. К счастью, это увидели Гарсиа, братья-сапожники, державшие лавку близ Сакраменто. Они узнали его, подняли и отнесли в дом дедушки.

Перед самым рассветом до него донесся какой-то странный шум; в ту же минуту он догадался, что это такое. "Ну, конечно, церковная крыса уже на ногах. Теперь тебе предстоит отслужить по меньшей мере семь месс подряд... да еще и молебен Святой Троице. О, бедняжка, как ты это выдержишь?.. Но, в конце концов, что мне все эти муки; ведь такое счастье - просто быть рядом с тобой..."

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244361

Переводчики: passiflora, Iria